Good luck, Silencer

С того дня началась моя настоящая жизнь — жизнь в угрюмых стенах убежища Тёмного Братства. Поначалу я боялась, что ни за что не привыкну к тому, как много людей меня окружает, и попросту не сумею понравиться им, но они потянулись ко мне сами, так естественно и легко, словно мы задолго до знакомства были частичками единого целого. По крайней мере, все, кроме одного тёмного брата, но для того, чтобы рассказать о нём, мне придётся сперва рассказать о других… Не лишу себя этого удовольствия. Первым членом семьи, с которым я познакомилась, была Очива, хозяйка убежища и заместительница Люсьена Лашанса. Аргонианка с ласково-покровительственными манерами заботилась о семье, горячо почитала Ситиса и выполняла свои обязанности на совесть — неудивительно, что именно её Лашанс удостоил чести возглавить группу из чейдинхольского убежища. То, как спокойно и даже радушно она говорила о своих убийствах, обескураживало и в то же время умиротворяло. Как-то так, стало быть, чувствует себя ребёнок, которому на ночь рассказывают страшную, но любимую сказку. Несмотря на свой юный возраст, Очива вела себя так, словно приходилась нам матерью, но лишь один тёмный брат был её родственником в самом обыкновенном и безусловном смысле. Тейнава. Когда я впервые увидела его, у меня пересохло во рту. Я сразу узнала ящера, убившего Анфира — высокого, стройного, с красно-зелёной мордой. О, сколько сумбурных мыслей и неосторожных вопросов возникло вмиг, прежде чем почти тут же угаснуть. Контракты этого брата, решила я, не моё дело — возможно, однажды я расскажу ему о себе и Анфире. Придёт время. Первый наш разговор, как и все последующие, был приятным и непринуждённым. Аргонианин общался со мной как с давней знакомой. Он охотно рассказывал о себе и Очиве — в Чернотопье, на родине аргониан, все дети, родившиеся под знаком Тени, при рождении изымаются у родителей, обучаются мастерству скрытности и убийства, а после, по достижении совершеннолетия, становятся полноправными членами Тёмного Братства. Именно это и произошло с близнецами, Тейнавой и Очивой. Лашанса они знают с детства, ведь именно он обучал их и наставлял на пути тёмных ящеров. «Он для нас как отец». Так сказал Тейнава, тепло прищурив красные глаза, и я, ничего не знающая о том, каково это, поняла его. Не одни только ящеры были признательны господину Лашансу. Ещё одна тёмная сестра, молодая бойкая бретонка по имени Антуанетта Мари, не стыдясь поведала мне историю своей жизни — о том, как бедствовала, еле сводя концы с концами, когда уведомитель Тёмного Братства Люсьен Лашанс пришёл к ней с предложением, раз и навсегда изменившим её жизнь. Не знаю, что именно совершила Антуанетта Мари, чтобы привлечь к себе внимание Братства — возможно, убила кого-нибудь ради денег или, что менее вероятно, но не исключено, ради мяса. Я бы не удивилась. Весёлая словоохотливая девушка хохотала, рассказывая о своих убийствах, и уверяла, что в решающий момент всякий раз слышит в голове голос самого Ситиса, направляющего её руку. Да, это, пожалуй, объединяло всех членов Братства — беспощадные и кровожадные, они искренне любили дело своей жизни, семью и убежище, что в своё время стало им родным домом. Тёмное Братство не придавало значения различиям между представителями рас и разных слоёв общества — в его холодной тени, в объятиях Матери Ночи, все были равны. Тёмные братья и сёстры роднились благодаря крови, пролитой ими во имя Ситиса. Достаточно быстро уяснив это, я ничуть не удивилась здоровому орку в тяжёлых доспехах — разве что самую малость, да и то потому что он чуть было не налетел на меня с объятиями при первой встрече. Как нельзя кстати подоспевшая Очива спасла меня от смерти в огромных зелёных руках. По его же признанию, Гогрон-гро-Болмог нечасто думал о Нечестивой Матроне, Отце Ужаса и ритуальной стороне вопроса — деньги, вырученные за убийства, были для него в разы понятнее. Но орк уважал семью. И побаивался Лашанса, время от времени вспоминая, как тот кроваво и, по всей видимости, смертельно наказал при нём тёмного брата, нарушившего догмат. Вот он какой, гнев Ситиса… Ещё Гогрону было, чем удивить меня, новичка — из всей группы он единственный носил тяжёлые, да ещё громыхающие доспехи, причём с нескрываемой гордостью. Утверждая, что красться и прятаться ни к чему даже при дюжине врагов. Не все соглашались с ним, но сам факт того, что он был ещё жив с такими воззрениями, говорил лишь о том, что воззрения эти более чем имеют смысл. В отличие от Гогрона, эльфийка-лучница Телиндрил предпочитала действовать тихо, не привлекая к себе лишнего внимания. Начинался её путь убийцы незаурядно — родной отец заказал её Тёмному Братству. Выполнять заказ взялся Люсьен Лашанс, но Телиндрил каким-то чудом удалось скрыться от опытного убийцы — чтобы чуть позже отомстить отцу. После его смерти Лашанс вернулся — на этот раз по другому делу. Так Ситис остался доволен жертвой, а Братство пополнилось на ещё одну сестру — как вскоре выяснилось, очень способную и амбициозную. Призвав меня обустраиваться в убежище, Очива также сказала, что мне следует навестить некоего Винсента Вальтиери в его покоях — у него была для меня работа. Да, у Тёмного Братства, как я и предполагала, работы всегда хватало: люди разных судеб взывали к Матери Ночи, проводя ритуал, именуемый чёрным таинством — та нашёптывала указания Слышащему, который через уведомителя находил убийцу, способного выполнить поручение. Скучать обитателям чейдинхольского убежища не приходилось. Немного встревоженная от нетерпения, я добралась до покоев Винсента и, увидев его с порога, застыла, не зная, что думать и говорить. У стола стоял невысокий мужчина с собранными в аккуратный хвост волосами. Он был немолод, но сохранил в чертах миловидность, по всей видимости, присущую ему в юные годы. А ещё он был очень бледен. Впалые щёки, осунувшееся лицо, куда острее, чем у обычного человека, а глаза красные, полупрозрачные… Мне улыбался вампир. — Сердечно приветствую тебя, — сказал он ласковым певучим голосом. — Полагаю, беседа с Очивой уже состоялась? Я Винсент Вальтиери. Я даю поручения всем новым членам семьи, — очевидно, заметив то, как растерянно я смотрю на него, Винсент сделал шаг мне навстречу. — Пожалуйста, пусть тебя не пугает мой внешний вид. Догматы Тёмного Братства для меня превыше моих… вампирских потребностей. Я поспешно кивнула. — Простите, что заставила вас думать, будто я не доверяю вам, господин Вальтиери. Я просто… я никогда прежде не видела вампира. — О, неужели? — неподдельно удивился Винсент. И он поведал свою историю. О том, как заразился вампиризмом три сотни лет назад, когда был в экспедиции, после чего сотню лет охотился тайно, храня свой секрет и заботясь о том, чтоб не быть заподозренным. О том, как всё изменилось, когда на него вышло Тёмное Братство — теперь у Винсента есть семья, которая принимает его и ценит его редкий дар. Моя работа ассасина началась с Винсента — именно он поручал мне контракты, не скупясь на детали, касающиеся моих целей, а остальные братья и сёстры охотно делились советами. Все, кроме М’Раджа-Дара — угрюмый каджит был единственным членом Братства, кто чётко и ясно дал знать — я ему не нравлюсь, и притворяться, что это не так, он не собирается. Впрочем, как и общаться со мной, что меня полностью устраивало. Прошло не так много времени, а я уже чувствовала себя как дома в этом подпольном мрачном убежище, где по залу ходили, иногда забредая в комнаты, безмолвные стражи-скелеты, а в жилых помещениях, время от времени по-хозяйски полёживая на кроватях, обитал упитанный ручной крыс по имени Шемер. Да, чейдинхольское убежище впечатляло. Как мне удалось узнать, о его существовании известно самому графу Чейдинхола, и во многом благодаря его стараниям заброшенный дом у восточной стены города считается просто заброшенным домом. Никаких проверок от бдительной стражи или даже любопытствующих детей, заглядывающих в щели между досками на окнах — деньги и влияние древней организации наперёд решали все возможные проблемы. Вскоре мне стало ясно, что убийства — то, в чём я по-настоящему хороша, особенно скрытные и быстрые. Клинок Горя, кинжал, подаренный мне Лашансом, грелся в моей ладони, и свежая кровь на его узорчатом лезвии не успевала запечься, как Винсент уже выдавал мне новый контракт. Ревностно внимая каждому его слову, я представляла, как именно эти слова Мать Ночи шептала своему Слышащему — просьбу того, кто воззвал к ней, плача от злости или смеясь от предвкушения, и не узнает покоя, пока цель не будет поражена. Слышащий, уведомители, глава убежища, ассасины — всё это были звенья в одной цепи, неразлучные, намертво сцепленные рукой Ситиса. Отдалённо, словно со стороны, я понимала и то, что убийство считается делом грязным и страшным. Тем делом, после которого человек меняется навсегда. С этим я не могла поспорить. Моё первое убийство и впрямь изменило меня, предопределило мою судьбу — или, может быть, этот сдвиг произошёл со мною чуть раньше, когда я сидела над мёртвым Анфиром, испытывая к нему почти нежность… Впервые в жизни. Я не ненавидела тех, кого убивала, и мне было приятно знать, что я перепоручаю их Ситису. Мне было приятно, когда они умолкали, глядя куда-то сквозь меня, в никуда. Стало быть, в саму Пустоту. Так я, всю свою жизнь считавшая себя никем, осознала, что могу быть частью чего-то важного, и что рядом со мной есть те, кому я могу открыться. И я открывалась. Училась слушать и говорить, улыбаться, понимать шутки — в общем-то, делать всё то, чего никогда не делала. Не умела. Мои братья и сёстры были прекрасны в своём несовершенстве. Они не стыдились себя, с ними я могла не притворяться кем-то другим, и, любуясь и вдохновляясь ими, я наконец получила возможность быть тем, кем мечтала быть. Собой. *** Выполнив очередное задание от Винсента, я вернулась в убежище ранним вечером — как ни странно, впервые при свете солнца. Ноги еле держали меня, но на сердце было легко и темно, как всегда. Долговязый вооружённый скелет, тёмный страж, отступил от двери, позволяя мне пройти в зал и неожиданно для себя стать свидетельницей непривычной картины. Очива и Тейнава сидели за низким столиком в углу, а рядом с ними, не снимая капюшона, сидел сам Люсьен Лашанс… С тех пор, как я убила старика Руфио, наши пути не пересекались, да и с чего бы? Лашанс крайне редко наведывался в убежище. Дверь, ведущая в жилые помещения, распахнулась, в зал вошла Телиндрил с луком за спиной, а за ней увязался Шемер — подковылял к Лашансу и опустил, как собака, голову ему на колено. Лашанс, не глядя на зверя и не прекращая что-то вполголоса говорить Очиве, радушно почесал его между ушами. Наполовину скрытое капюшоном лицо золотились в свете свечи. Даже глядя издалека, можно было понять, что Люсьен Лашанс улыбается. Я могла бы вынырнуть из тени, пройти мимо (как раз направлялась в покои Винсента), поздороваться будто невзначай, не задерживаясь и не отвлекая… Но я не могла. Очень странное ощущение парализовало меня, будто я, без боязни крадущаяся в ночи, жадная до крови, впервые за долгое время почувствовала страх. Только страх сковывает холодом — мне же, напротив, было тепло.