Записная книжка белой вороны.

      Вы знаете сверхлюдей?       Ну, вот этих представителей идеалов рыцарства, которые даже королю Артуру голову бы отрезали, а после наполнили череп вином, ведь тот был отнюдь не благороден, по их представлению о "благородстве".       Так вот определить их очень просто, они никогда не опаздывают на поезда. Они никогда не путают станции.       А те, кто путает? А они в их представлении - апостолы. В представлении апостолов, конечно. Для сверхлюдей, они не больше, чем дорожная пыль, летающая где-то возле Казанского собора, нечто очень неразумное, зверью подобное. (Хотя по-моему скромному мнению в диком звере всегда будет больше "человечности" и "благородства", чем в каждом из этих рыцарей.)       Стоп.       Если у нас есть сверхлюди, есть апостолы, то где же находится червоточина?       Инвалидов брать нельзя — блаженные. Преступников брать нельзя — сверхлюди. Зверей брать нельзя — апостолы. Выходит, нет в этом мире зла, которое выходит через червоточину, ведь и её нет.       Выходит - нет.       Что в какой-то степени верно, ведь чаще всего под понятием «зло» понимается «зло абсолютное». А его не существует, не существует же абсолютной черноты, ведь даже чёрные дыры поглощают не сто процентов солнечного света.       «Зло абсолютное» — вещь несуществующая, хотя многие вещи не существующие, в какой-то степени существуют, как, к примеру, добро и зло. Что это такое, знают все, но ни один ответ не будет верным, так же, как представление рыцарей о благородстве и людей-апостолов о человечности, которая диктует истинную святость. Всё относительно, ведь чтобы описать все грани число вы ещё не придумали, да и вряд ли придумаете, если даже мы отчаялись. — Готтентотская мораль. — Девушка примостила свою короткостриженную кудрявую голову на плече беловолосого спутника.       Тот ухмыльнулся и постучал длинным птичьим когтём по странице. Буквы сначала покраснели, а после, пустившись по странице в пляс, исчезли вовсе. — Ты сомневаешься в моей компетентности? — Нисколько, но я уверена в твоей предвзятости. Знаешь, психически больные люди тоже утверждают, что они не больны или, как ты, больны не в полной мере. — Так ты же сама утверждала, что святость определяется человечностью. А настоящий человек имеет право опоздать на поезд. — Ворона усмехнулось, подмигнув маленькому рыжеволосому мальчугану, который пялился на существо с самого момента их появления в переполненном вагоне метро. — Я беру пример с тебя и поворачиваю многогранник выгодной стороной. В этом мире выводы лабильны. Каждая секунда дарует новый вывод, а от того необходимо внимательно обращать внимания на детали. В таком случае ты не менее предвзята, чем я. И тогда мы оба истинное зло. Я по вами принятой «чёрно-белой норме», а ты из-за проблем с планированием.       На детали мальчик обращал внимание очень внимательно. И дело ли было в том, что никто кроме него и девушки в болоньевой куртке не замечал странности, творившиеся со спутником той самой девушки (или же спутником той самой девушки, что не особо-то важно). Может дело было и в книжечке, из которой на, и без того грязный, пол этого злосчастного вагона потекли красные струйки. А может вообще в улыбке, украшавшей лицо беловолосого мужчины или того, кто хотел быть беловолосым мужчиной.       Мальчик наблюдал её раньше только по телевизору, когда в какой-то криминальной хронике (для детей не предназначенной, но почему-то транслируемой во втором часу дня) на лицах убитых и таких же беловолосых девушек маньяк начертил посмертную улыбку.       Ножом.       И вроде бы эта улыбка имела какое-то странное название. Глазок или нечто вроде этого. Мальчишка не знал, причём там были глаза, но они причём-то были. При нём, возможно, и распахнутые так же, как у старых фарфоровых кукол, которые хранила его бабушка в старом серванте. Забавно, ведь куклы тоже были беловолосые.       Детали. — Вообще, ты должна меня хвалить, ведь я причислило тебя к апостолам, выбрав более благоприятную сторону медали, игнорируя мнение сверхлюдей.       Девушка подняла голову с плеча своего спутника и взглянула на мальчишку. Её губы неодобрительно сжались. — А это лишь доказывает неоднозначность всего в этом мире, как я уже говорило... — Я оборву перья с твоего хвоста, пакость… — Девушка не отводила взгляд от мальчика, который не отводил глаз от Вороны, которое не отводило глаз от девушки. Такой вот замкнутый круг. — Гринписа на тебя нет, а это, между прочим, наша организация, — теперь уже беловолосая девушка прислонилась правой щекой к стеклу. — Дети слишком светлы, иногда проскакивают грань без дозволения. Выйдет из поезда, забудет. — Как у тебя всё просто. — В этом мире всё просто, потому что неоднозначно и неопределённо, ну… — Ворона прикусила губу. — Кроме разве рецепта питерских пышек. Кстати, раз ты перепутала поезда, может, сойдёмся на Невском?       Девушка встряхнула головой и посмотрела на нахальную, но в данный момент не птичью, морду. — Ты предлагаешь мне купить тебе пышку? За то, что ты напугало невинного ребёнка? — Ты опять предвзята. Раз научилась подглядывать, вспомни, что мы сами выбираем быть категоричными, ведь любая ситуация не имеет правильной оценки. — Ворона вновь выглядело, как мужчина, откинувший голову на стекло и смотрящий на мигающие лампочки в вагоне. — Именно поэтому я, как никто другой заслужило пышку. — Так откуда мне знать, что ты действительно пугаешь его непреднамеренно? — Туше. — Ворона усмехнулось и закусило губу. — А откуда тебе знать, что его «психическое состояние», как вы теперь это называете, не награни срыва? — И какое же это имеет отношение к тому, что он тебя видит? — Инвалидов трогать нельзя — блаженные. — Ворона легонько провело по воздуху когтистой рукой, и шарфик мальчика немного съехал, а ворот водолазки опустился, обнажая синяки на шее, неумело замазанные уже полу стёршимся тональным кремом. — Хотя бы я именно их и назвало истинной червоточиной. Но не в том смысле. Раньше «психическое состояние» называли «душа», если ты помнишь. И вот именно люди с «оголённой душой» и влекут нас. Кто же откажется от бесплатной пышки? Поэтому он меня и видит. Ещё пять лет, и он наложит на себя руки. Всего тринадцать, как жаль.       Девушка тяжело вздохнула. Поезд начал тормозить, а Ворона скривилось. Не ясно от чего. То ли от скрежета, который раздавался при торможении поезда, то ли от того, что сидевшая рядом с мальчиком мамаша резко схватила его за руку и с силой поволокла из вагона, то ли от жалости, которую оно так не любило.       Люди торопливо выбежали из вагона, и тот почти опустел. Осталось две девушки: одна с волнистыми белыми волосами и теперь в льняном платье на голое тело и босыми ступнями, что было "идеально" для ноября, а другая в той самой болоньевой куртке. — Люди очень категоричны. Они считают себя теми самыми сверхсуществами, но это вовсе не так. — Двери поезда закрылись. — Существа высшие понимают, что никаких точностей вовсе нет, а всё в этом мире относительно. Поэтому мы и выбираем более выгодную для нас сторону для удовлетворения примитивных потребностей, таких, как голод. Именно из-за этого вы и считаете нас «абсолютным злом», как себя сверхлюдьми и апостолами, хотя на самом деле вы жестокие звери и зло не меньшее, чем мы.       Поезд начал набирать скорость, Ворона тяжело выдохнула. — Отлично, плюшки в пролёте… — И ты ничего не сможешь сделать с… —Девушка неуверенно сжала ручку компьютерной сумки, покоившейся всё это время на её коленях. — Как бы мне не было противно от того, что я обладаю неким не свойственным для моих собратьев «извращённым чувством истинной жалости», — Ворона закинуло ногу на ногу и вновь откинуло голову на стекло, — это не моя работа. Я обязано даровать приход нарикам, как бы мне это не надоело. Я не добро, синичка, я зло, по вашей системе координат. Да, не истинное, но это моя работа. Я не хочу нарушать устоявшиеся правила, да и мне это просто не выгодно. Таковы условия. — Жестоко. — Более жестоко, чем избиение отчимом в пьяном угаре или высказывания его матери аля «лучше бы ты умер»? — Ворона посмотрело на свою собеседницу. — Заметь, я не отрицаю свою «злостную» природу, не прикрываю, как та самая мамаша своим тональником его синяки, ведь во всём районе их семью считают «образцовой», а её нового мужа «героем», который принял чужого ребёнка.       Поезд вновь начал тормозить. Девушка в болоньевой куртке резко встала и направилась к выходу. Ворона осталась сидеть на месте. — Так ты собираешься получить свою плюшку? — Ты хочешь вернуться на станцию назад? — Нет, у моих друзей недалеко от Сенной кофейня. Думаю, там мы найдём если не плюшку, то брауни.