Вариативность наших "я"

      Они расстались. Почти что. Он затягивается — паршивая новая привычка, чтобы подчеркнуть всю горечь сложившейся ситуации: Энни далеко. Так чертовски далеко, что он даже не может вырваться к ней. Чужой континент, страна, город, чужой язык и привычки, но такая родная Энни. Узнала бы — свободной рукой он поправляет очки на переносице, нервно усмехаясь с сигаретой во рту, — дала бы подзатыльник и посмотрела бы с таким презрением, вид которого он уже позабыл (почти соскучился, но мягкая Энни ему нравится всё же больше).       Они не говорят об этом, потому что сказать слово — значит выпустить жуткого зверя наружу, что раздерёт плоть на куски. И его, и её, к сожалению. Он не против бы пожертвовать собой, освободить её от этих оков и дать ей возможность жить новой счастливой жизнью. Но Энни сказала, что любит, и Армин краснеет, дрожит и прячет горящее лицо в рукав. Энни сказала, что любит. Он выдыхает, закрывает глаза, стряхивает пепел. Энни сказала, что любит его. Мороз хватает за горло, за голые колени, за уши и пальцы, и он ощущает слезы на щеках и подбородке. Потому что Энни сказала, что любит его, а он, блять, конченный идиот, не сказал ни слова. Ни единого слова в ответ.       Целовать её слаще, чем жрать табак (кто поспорит). Кусать её соски приятнее, чем давиться дымом (как будто у него есть выбор). Быть рядом с Энни в разы лучше, чем подыхать в грязной комнатушке с собственной немощностью под руку, сигаретами (новое открытие) и саке (альтернатив нет). Эрен говорит, что он отвратителен. Микаса говорит, что ему нужно время. Армин в голове кричит и даёт смачные пощечины одну за одной. Энни молча смотрит.       В её письмах всё меньше знакомых слов. Она упоминает места, где выросла, и в которых ещё ни разу до этого не была (приписывает смазано «тебе бы понравилось»). Пишет, что соскучилась за вшивым городом, именуемым Шиганшиной. Пишет всё меньше и короче.              Разрушение личности — новое хобби. Как и курение, как и рукоблудие. Он щуплый, лишён достаточного эмоционального запаса, и всё же достаточно взрослый, чтобы касаться себя с мыслями об Энни.

Энни, Энни, Энни, Энни, Энни.

      Бог царства мёртвых не испытывал и доли той тоски по своей Персефоне, что он по Энни. Глаза раздражены, как и пульсирующий член в руке; его движения грубые и быстрые, голова забита только обнажённой Энни — стоящей к нему спиной, подползающей на четвереньках, восседающей на нём сверху, глядящей на него снизу с колен и, наконец, лежащей рядом. Её небольшие груди вздымаются, пальцы скользят по аккуратным ключицам прямиком к тазовой кости, бёдра сжаты, губы маняще закушены, и она глядит на него полупьяно. Такая Энни — воплощение нежности. Но касаться запрещено — он унимает порыв, сосредотачиваясь на движениях собственных пальцев: вниз, вверх, чуть лаская головку и так ещё раз по кругу. До тех пор, пока из глаз не перестанет течь, пока он не перестанет задыхаться от рыданий, пока Энни не исчезнет навсегда.

«Я люблю тебя».