love me, mister shroud

Идия жмурится. Ощущает, как по глотке вязко растекается горечь.  У него ноют уголки губ из-за кривых насмешек.  Где-то в груди поскрёбывает недовольно. И оттого вопрос свой он задаёт сиплым и кислым тоном:    — Ты вообще слу-у-у-шаешь? — вопрос душный и сырой, заданный хриплым голосом, на тщедушном и хилом выдохе; вопрос на вкус отдающий чем-то гнилым, словно бы неудачная прихоть. Обычный его вопрос, когда хочется побыть сукой.   Но, конечно же, она слушает.  И отвечает на все ужимки неизменной улыбкой.  Тёплой улыбкой.    Это же Кора, как иначе?     — Конечно, слушаю, Мистер Шрауд. С её вишнёвых губ, столь ироничных, признание спархивает незначительно и пьяняще. Надменная фраза, произнесённая горделиво и хлёстко, и при том — столь честно, что от этого вяжет язык. Никаких лишних слов, только тот ответ, который «Мистер Шрауд» хочет услышать.     Подходящая к концу осень мрачнеет. Она выкрашивает тёмным волосы Коры.  И в тени каминных огней непослушные длинные пряди переливаются смурной медью, глубоким бурым янтарём. По каждому волосу из невысокого растрёпанного хвоста бежит алеющей перелив от каминного пламени, и кажется, что в мраке гостиной чужие локоны — блистают, словно бы красное золото.   Кора сидит на софе как всегда развязно, откинувшись на драную спинку. Она закидывает руки, краплёные багрянцем веснушек, себе за спину, потягиваясь будто бы уличная кошка. Неспешно вытягивает и ноги в праздную струну, и вся её фигура одновременно источает сонную леность и какую-то особую грацию танцовщицы.   Она безмятежно красива, даже когда сидит в старой чернеющей спортивной форме на столь же старой софе в сырых стенах Ветхого. И лучше, чем её насмешливый стан, такой рыжий и гибкий, — лучше, только её лукавый, но для Идии такой всегда нежный голос.   — Ты говорил о том, что в традиционных самурайских костюмах и эмблемах различают до девяти оттенков фиолетового... Голос Коры отдаёт сладковатым вкусом красного вина. Он растекается тяжёлыми каплями у него в глазницах, и Идия почти позволяет себе удовольствие слушать; слушать и ни о чём не задумываться. Хотя, конечно...    Трудно просто «забить» на всё и лишь слушать Кору, лишь смотреть на Кору. Как ни как, Идия слишком любит себя и свои инфодампинг-речи для того, чтобы позволить бессовестной Коре просто так отделаться от его несносного нрава.   — Не эмблема, а «мон». Говори аутентично, — Идия выплёвывает слова из горла, морща свой уродливый прямой нос. Он звучит хрипловато и даже немногим тихо. Но судя по тому, как становится шире и жарче улыбка Коры — она всё слышит прекрасно, и столь же прекрасно понимает.   Да. Кора всё понимает. Всегда. И от этого Идию иногда тошнит; совсем немного, но всё же.    Ведь, как ни выразись и какую формулу межличностных отношений не используй, для такого как он это было странное-странное чувство — быть «понятым». Тем более быть «понятым», кем-то... столь сногсшибательным, как Кора.   То́, что она выражала столь насмешливый интерес и понимание всех его слов и улыбок порой больше... отвращало и даже бесило, нежели... цепляло. Особенно во время столь откровенных и интимных разговоров о чём-то столь утончённом, как Страна Восходящего Солнца (его специальный интерес, как ни как). Да.  Парадокс интровертного сознания Идии Шрауда: ему становилось водянисто-стыло от редких мыслей, о том, что кто-то вроде Коры столь легко и без витиеватых сомнений мог его принять со всем его историческим и культурологическим дампингом. В таком... коммуникативном уравнение где-то словно бы крылась ошибка кода, но он никак не мог её найти. Словно бы быть так... не могло даже сейчас, спустя... столько дней и ночей.   Это был какой-то нелепый баг сознания Идии; когда раз в шесть вечеров он неуловимо задумывался — «а правда ли ей интересно? она вообще слушает? или только делает умело вид? она хоть что-то понимает?».   Конечно, экспериментальные данные всех их «свиданий» нескромно противоречили гипотезам. Каждый раз, когда Идия что-то рассказывал упоённо — не важно что́ — Кора слушала, запоминала, отвечала на вопросы в конце беседы, и, более того, отвечала на его вопросы верно. Разве могли подобные переменные солгать о её заинтересованности и вовлечённости? Весь масштаб данных указывал на искренность и вовлечённость Коры. Но всё же... Иногда — растяжимое неточное понятие «иногда», но слово всё же хорошее — иногда Идия думал спесиво, что... чужой топкий взор, такой самовлюблённый, но ласковый, мог и... И не значить ровным счётом ничего. Особенно в те моменты, когда Кора начинала больше слушать, чем говорить.   Обычно такие молчаливые эпизоды у неё случались именно в моменты, когда Идию заносило из области чего-то более хайпового, как новый сериал или классический Джибли-мувик, в разговоры о сёгунате, Яёй и Дзёмён, женских шаманских практиках.  Как демонстрировал всё тот же опыт, сносно Кора знала в основном историю и религиозную традицию только западных стран (и то, к чему придраться — было), а вот восток был для неё «чем-то новым» (дословная цитата). Она становилась какой-то слишком тихой и... далёкой, когда Идия открывал свой бледный рот в беседах о Токугаве и Тайра или чём-то менее расфорсенном, вроде формы заколок знатных особ и разновидностях ёситё.    Много ли она понимала в таких беседах... А если мало — то насколько? И если не понимала всё-таки, то что хотела бы понять?   После того, как Идия вытаскивал из себя, из своего савана из кожи с костей, весь свой восторженный научный интерес, который реализовался в виде протяжного воющего монолога о преимуществах системы наследования периода Момомяма, его нередко начинало преследовать скользкое и потное чувство, что Коре... как-то не то, чтобы интересно.   Вновь парадокс: при демонстрации явного того самого интереса со стороны подопытной, Идии, как тревожнику со стажем, казалось до сбёва, что интереса, как такого, на самом деле не было. Уловки были, но интереса — нет. Однако, подловить Кору на похуистичном отношение к его историческим исследованиям ни разу не удавалось. Стоило Идии задать вопрос — она спешно отвечала то́, что он хотел бы услышать.  С иной стороны: если вопроса Коре не задавать... то она ничего и не говорила. Не реагировала. Была безмолвной.   Идии не нравилось её молчание.   Подумать только, нашёлся в этом бренном и абсолютно несоврешенном мире человек, чьё молчание его... его бесило. А ведь раньше он был бы готов отдать многое, чтобы несведущие глупые людишки вокруг него только и делали, что безмолвствовали; молчали и не заставлял Идию слушать их хлипкий, гнилой голос. А вот Кора...  Кора должна была говорить. Говорить с ним. Понимать его без слов — конечно, она это умеет; но лучше бы выражалась словами.   Идию... как-то тихо и скрипуче раздражало, что Кора его понимала, понимала одной своей улыбкой. И при всём понимании, смолкала, стоило ему начать говорить про самурайские рода или знать Эдо. А ведь такие разговоры были не так уж... далеки от аниме или игр с историческим сеттингом, которые она охотнее поддерживала. Недалеки, но вырваны у Идии Шрауда из клетки рёбер, чтобы преподнести ей. А она... понимала всё, и, видите ли, молча.   Нет, всё-таки было ли ей интересно слушать раскрытый в инфодампинг-припадке рот Шрауда? Ведь, может, и нет.  Может, Кора хотела обсуждать с ним только... лузерского Гераклита Эфеского или, что ещё хуже, линейное письма А, или дворцы Крита? Только такой античный научный дампинг, а всё остальное — для неё бессмыслица.    Бессмыслица столь незначительная, что Кора во время научных-восточных бесед даже могла позволить себе перевести взгляд с лица Идии на камин; и задержать свой взор на всполохах огня на десять или пятнадцать секунд. Возмутительно. Правда... она всегда позже возвращала Идии свои глаза, продолжая смотреть на него с хитрой лаской.   Всё это было невыносимо сложно и перегружало и без того ноющий мозговой процессор. Идия не находил баланса между тем, что Кора словно бы понимала и слушала его — и в тот же миг была в своих мыслях не здесь и не с ним.  Ей явно куда больше нравилось обсуждение её успехов в дорийском, но... Но, ни смотря на это, она ни разу не пресекла рассказы Идии о Стране Восходящего солнца.  Позволяла ему излиться, позволяла стечь всем словам по его губам, позволяла запачкаться в липких речениях, как в густой пыльце от созревших цветов. Ведь когда цветок начинает благоухать, он не может прекратить источать мёд — так и Идия не мог не говорить о чём-то столь важном и интимном для себя, как культура востока; чём-то куда более глубоком, нежели простые аниме-увеличения типичного хикка-оттаку.    Да, да, да да. Эмоциональные парадоксы неумолимо множились в такие редкие вечера, когда Кора вела себя немногим, но иначе. Больше молчала.   Молчаливые исходные данные Коры выламывали до хруста Идии настроение, заставляя его язвить куда чаще. Всего на миг, но он начинал как-то резко, ломано, до болезненного всматриваться в чужое уставшее, но неизменно лукавое лицо; пересчитывал компульсивно рыжую медь веснушек на вздёрнутом носу. Перекатывал по языку очертания её терпких губ. И всегда заглядывал в её карьи глаза, ища там... янтарные искры внимания и завлечённости. Парадокс был парадоксом ещё и потому, что те самые искры интереса — плыли в глазах Коры и по прядям её волос. Но Идия... всё равно ощущал грудью, что Коре совсем не интересно по-настоящему его слушать.      — Да, безусловно, эмблемы благородных домов правильно называть термином «мон». Пишется кандзи «знак». Так же иногда используется форма «ка-мон», кандзи «знак» и «род». Голос Коры вкрадчиво, еле слышно раздаётся с виноватой усмешкой где-то в переливах его волос. Голос горячий, облизывающий мочку уха. Игривый, лишь притворно покладистый.   Идия болезненно вытягивает позвонки, ощущая вязкие мурашки. У него горчит во рту, и кончики пальцев изнывают капризно.   Кора вновь так легко говорит то́, что он хотел бы слышать. Отвечает правильно и проворно, словно бы сама прекрасно знает все те мелочи и нюансы построения цветочных эмблем-мон, о которых Идия неумело распинался ей примерно час. В её голосе уверенности слишком много для той, кто молчаливо слушала его, не задавая вопроса и не возражая ни в чём.   — Вот именно, — Шрауд хрипит низко, ощущая, как собственные слова начинают пахнуть чем-то гнилым; его голос скребёт ему нёбо. Он хмурит тонкие брови, и мокро ощущает, как расползается словно бы тонкими бледными нитями собственная усмешка; как она становится уродливее и мучительно шире.   Кора лишь беззвучно смеется в ответ на его прихоть. Она чуть склоняет к плечу голову, отчего медяные волосы растекаются топко по её плечам. Кошачий жест абсолютного понимания и принятия, наглый и в тот же миг по-своему шаловливо-нежный. И Идия совершенно НЕ смущается от чужих повадок, переплетая туго пальцы рук и начиная выгорать алым.   Кора снова смолкает, более не подавая жаркого голоса. Лишь смотрит теперь неотрывно в его глаза своим переливчатым янтарём. Её взгляд лукавит, недоговаривает, но даже так — распаляет где-то в его груди теплоту.   Идию вновь тошнит; совсем немного, но всё же. А всё потому... потому, что до сих пор, даже будучи... в отношениях он не может понять, как найти идеальное соотношение, формулу баланса между психологией его чувств.    Кора его слушает — это факт. И Кора вовлечена в разговор — это факт; Но... но интересно ли ей? Если она позволяет себе молчать и больше слушать, без единого возражения? Подлинный ли это интерес или уловка бывалого экстраверта? Идия не знает, как свести все значения в одно А потому решается на самое рациональное и гармоничное поведение в данной ситуации их беседы: он просто обидится. На все свои переплетения противоречивых чувств и на всю такую парадоксальную, но красивую рыжую Кору. Избегание и перекладывание ответственности за свои ощущения на другого— отличая стратегия, не дающая сбоев.   Тем более.... На очередную недовольную мину Идии Кора отвечает лишь очередным тихим смехом. Таким плавким, сластящим смехом, по цвету тоже отливающим янтарём. Она улыбается мягко, и неспешно заглядывая Шрауду в нахмуренное лицо, без слов соглашаясь со всем тем, что предлагает ей «Мистер Шрауд». Даже, если предлагает социальные парадоксы его худощавой душёнки, которая в любом случае в виноватых оставит Кору; ведь, что Кора ни делала — была молчалива, заинтересована или нет, отвечала или слушала — всё равно виновна. Кора не прочь даже таких интенций. Она ловко танцует между капризами Идии, умудряясь принять их все и пропустить через свои рыжие пальцы.   Идию продолжает подташнивать, и он думает, что всё-таки пусть лучше Кора снова будет в чём-нибудь виновата.  Так ему легче сделать вздох и продолжить беседу о фиолетовых тканях и способе их получения.