love me, mister shroud

Должно быть, со стороны Коры это был слишком нахально. Непередаваемое нахальство, если быть точной.    Право, ей стоило бы пожалеть его. Проявить хотя бы какое-то участие к сотканной из тонких капризов его натуре; быть не настолько жадной и опрометчивой; хоть как-то сдержать себя... Но.   Всегда есть это роковое и фривольное «но». В отношение Коры — уж точно. Мистеру Шрауду с ней очень не повезло.     В сумраке Ветхого плохо видно страницы.  Отсвет каминных огней выкрашивает чернила в лёгкий мутноватый румянец. Тёплые огоньки пламени бегут игриво по глянцевой бумаге.  И от чужих истончённых пальцев падает глубокая чёрная тень на корешок книги.   В его руках даже такая безделица, как «артбук» выглядит чем-то беспринципно роскошным. Ведь его худые, точёные из мрамора руки с ажурными прожилками цвета индиго придают любой вещи благородства и красоты.   Кора наблюдает с мимолётной усмешкой на своих грешных губах, как Мистер Шрауд почти до взмольного скрипа сжимает свои полупрозрачные ладони на книжных тусклых листах. Его кисти подрагивают с толикой истеричности, и можно ощутить на кончике языка то́, какой тревожной истомой сейчас полнится чужая бледная кожа. Так забавно наблюдать как уже не-чужие руки содрогаются в немоте и нервном помутнение. Таком же пыльновато-влажном и сыром, как поздний осенний воздух в Ветхом.   Усмешка не покидает губ Коры — и с её стороны это очень и очень подло: насмехаться так открыто и лестно над тем, у кого вытягивается в серебряную струну спина; над тем, кто замирает в ожидании и почти не дышит, судорожно задыхаясь в переливах огня на его лице.  Да, Коре не занимать низости. Она не может не смотреть и не смеяться тихо, про себя.  Ведь. Идия слишком очарователен сейчас.   У него мелко подрагивают искусанные губы.  Он не делает вздоха — его грудь не вздымается мерно. И даже сама Кора где-то сквозь чужие рёбрах ощущается болезненный спазм, который не дает Мистеру Шрауду сделать и вдоха. Как он мил в своём угнетённом оцепенение. Будто бы сизый мотылёк, чьи крылья не трепещут боле.  Его плечи скошены испуганно к груди, и даже под плотной тканью толстовки видишь, как по ним проходится тревожная дрожь.  Идия сгорблен более обычного. Его поза — застывшая серебристая раковина, совершенная в своей красоте.   Кора тянет свои губы в улыбке, с каким-то не в меру садистичным наслаждением понимая, что стоит ей склониться ещё немногим ближе — и Идия всё равно остаётся недвижим. Даже его взор, такой бессмертно медовый, становится неясным и застывшим. Словно бы золотое стекло. Его острые ресницы дрожат мелко-мелко, почти неощутимо.  А на высоких острых скулах и прямой линии носа всё так же беснуется отсвет каминных огней. Тёплый свет мешается с блёклыми красками чужой кожи, и вся фигура Идии выглядит как смесь чего-то распалённого и в тот же миг холодного до боли. Должно быть, когда на скульптуры из белого камня падает тень от пёстрой пляски пламени, они выглядят так же обворожительно и превосходно, как Идия в этот миг. Такой напряжённый — до хрипа; такой недыщащий — сжимающий в отчаянье книгу. Застывший и не смеющий немыми губами уличить Кору в том, что она — (на самом-то деле) обнаглела. Идия ныне — мгновение, которое застыло где-то между «сейчас» и «тогда», он недвижим и полон беспокойства, которое вымерзает чем-то холодным, словно бы тонкий и просвечивающий камень, на его коже. Правда, кажется, Идия даже не дышит.   И лишь волосы выдают его. Так предательски и задорно. Так смешливо и хитро́.   Ведь сколько бы Мистер Шрауд ни пытался вытянуть свои сизые кости и гудящие безмолвно нервы в натянутую нить, сколько бы не горбил широкую спину и плечи, и как бы не замолкал его взор, но волосы — всполохи ретивые и несдержанные — непокорны его немому испугу.   Должно быть, это первый раз, когда... Кора видит, чтобы все пламёна Идии источали единый свет. Такой алый — почти багровый. Пряди, перепутанные и растекающиеся вязким огнём, напоминали сок гранатовых зёрен.  Красные-красные искры топко растекались вокруг, опадая неторопливо на худощавые плечи.  Цвет чужих волос переливался играючи: от цвета свежей крови до пунцовых лепестков шиповника. Кора и не знала, что так... может быть. Ещё и рядом с ней. Что так упоительно может выгорать чужой капризный огонь: становясь алым, становясь таким жарким.  Волосы Идии неспешно выкрашивали сумрак старой комнаты в горьковатый и сладкий цвет созревших плодов, которые источали свой красный липкий сок повсюду. Те отблески алого пламени, что падали на её хитрый нос, казались особенно тёплыми. Со стороны, должно быть, лицо Коры всё было перепачкано багровыми тенями чужого огня.   Кора смеётся про себя. Ей непозволительно сильно нравится видеть вакханову пляску чужих раскрасневшихся огней. Такой алый, смущённый и вытянутый в струну Мистер Шрауд, а казалось бы, что для этого нужно? — просто оказаться ближе.     Это должен был бы быть совершенно обыденный вечер.  Ничего решительно нового: сдавленный сухой стук в дверь в восемь тридцать одну, чужая дёрганная улыбка, её довольная рыжая ухмылка, радушное приглашение скорее войти, стук тихих шагов, и их узкая дрянная софа; на которой они заняли свои неизменные места, словно бы герои любовной и крайне драматичной пьесы: места на разных краях старой обивки. «На разных краях» — как это привычно. Столь же привычно, как каждую тихую и незаметно утекающую сквозь их пальцы минуту оказываться чуть больше «рядом», нежели патетично «далеко».   Лукавую повадку двигать свои бёдра немногим теснее к Мистеру Шрауду с каждый новым вечером Кора приобрела не сразу... Всё-таки зная, как нежно и трепетно Идия относится к своему телу, Кора прекрасно понимала — он бы точно не оценил быстрых и резвых движений. Как ни как Идия был праведным ревнителем «социальной дистанции» и — о, эти смешные слова — «личного пространства» (во всяком случае на словах). Нет, конечно, их отношения, как отношения любых людей из плоти и крови, не были лишены касаний. Подобия касаний. Попыток касаний. Несдержанные и пылкие чувства, что пробивались прикосновением через их кожу порой мелькали между ними... Что-то телесное между ними точно было. В конце концов, разве Идия не первый «всё это» начал, поцеловав Кору? Впрочем, не так важно, что было. На время они оба предпочли тактично и немногим жеманно забыть о том, что произошло когда-то в архиве.  Посему Коре приходилось оставаться (пока что) терпеливой. Ведь просто так, фривольно и жарко, Идии касаться было нельзя при всех нюансах их прошлого и настоящего. Она так и слышала в своих ушах утром и ночью чужой голос, говорящий с тихим надрывом: «К-к-когда ты... ты касалась меня раньше — это было другое! У дерева, в архиве, на прогулках, у автомата — всё другое, ведь мы... Как бы, да, тогда ещё не... не-не-не встречались! Сейчас всё не так!». Да, пожалуй, Идии вовсе не нужно было говорить вслух всё то, что лихорадочно отражалось в золоте его взгляда. Увы, Кора прекрасно слышала его безмолвную речь.  Вот такие сложные правила простой игры. Нужно было держать себя в руках и не отравлять Идию своим порывистым желанием. Быть неспешной, как он.    И быть может, будь Кора до конца выдержанной и спокойной, сейчас было бы и правда легче. Но, увы, не получалось — хотя она старалась, право. Но сегодня нашёлся слишком соблазнительный предлог наконец-то прижаться к Идии. Всем своим телом. Как можно было не воспользоваться шансом?   Это должен был бы быть совершенно обыденный вечер.  Если бы только не так книга с картинками (названная гордо «артбук»), которую столь опрометчиво и недальновидно принёс с собой Мистер Шрауд. Тем самым он сам затеял шальную игру... Он так простодушно показывал Коре наброски к тому фильму, что просил посмотреть дня два назад. Хвастался по-юношески браво и самодовольно утончённым фолиантом, перебирая бледными изящными пальцами страницы.  Идия был особо красив в моменты, когда тихо и немногим хрипло усмехался, уличая Кору в её глупости и непонимание «простых вещей».  Как и всегда, Мистер Шрауд был упоительно прелестен в своей надменности.  Милый. Такой милый. Кора просто не смогла устоять. Тем более... наконец-то, спустя столько дней, появился слишком соблазнительный и при том весьма благовидный предлог не сдерживаться.     Их тягучий разговор длился сладчаще-долго; он казался совершенно обычным: Кора больше учтиво молчала, Идия — говорил с пламенем в голосе. Говорил и говорил, сжимая книгу в руках, гордо сидя всё так же на другом краю софы.  Всё было так приличествующе невинно, что невольно становилось смешно. Всё было столь бесхитростно, что немногим мутило. Всё это «было», но потом.... А потом... Потом Идия перестал дышать. Ведь Кора наконец-то сделала, чего уже так долго хотела. Сделала, улыбнувшись спесиво и нагло.     Он прижимал книгу близко к себе. Показывал страницы урывками, почти всё время держа свою бумажную ценность у собственного носа. Наслаждался собой и своими хриплыми словами, шурша бумагой страниц. Вполне оправданно и совершенно честно, что Коре «захотелось увидеть получше» все те «важные мелкие детали», на которые указывал своим бледным аккуратным пальцем Мистер. В сумраке ветхих потолков, которые тонули в тягучем каминном свете, правда было не так уж хорошо и видно, что именно начертали чернила на поблёскивающей угрюмо бумаге. Так, что лукавые и удобные слова для собственной апологии у Коры быстро нашлись: «просто хочу получше разглядеть иллюстрации, не более». И так Кора просто... оказалась рядом. Совсем рядом.  Подсела близко, слишком близко.   Их плечи соприкоснулись в одно мгновение. Нелепо, неумело и с тихой дрожью коснулись рука руки, локоть локтя, колено колена.  Быстро и скомканно общее тепло растеклось чем-то липким по их телам та́м, где они теперь были из двух в одно, мимолётно и без намёка на что-то большее; но при том — так крепко и неожиданно приятно оказывалось стать ближе. Ближе, спустя вечера и ночи простых бесед, где лишь их слова переплетались туго и путанно, но никогда не пальцы и ладони.  Кора прильнула к Идии как-то слишком доверчиво и трепетно для «первого раза». Прижалась по-кошачьи нахально, продолжая с видом безусловной заинтересованности вглядываться в строки книги. Так привычно было слышать чужое порвавшиеся дыхание; так непривычно было ощущать это дыхание совсем подле...  Да...  Для Коры, что успела испробовать множество прикосновений, почему-то так странно и в новинку трепетно оказалось ощутить его зыбкое тепло у себя под носом... Понятное и родной тепло, которое она словно бы давно уже знала; и в тот же миг — совершенно незнакомо тепло, подрагивающее... Чужая дрожь оказывалась столь необычной на вкус, горько-сладкой и вяжущий язык. Оказаться ближе к Идии становилось чем-то таким... непривычно нужным, хотя и бесстыдным. Ещё бы: самый красивый юноша в мире — и она прижимается к нему без всякой совести. ...жаль было только, что пока они были вместе, пока Кора прижималась «невинно» и неловко свой грудью к чужой руке, Мистер Шрауд совершенно забыл, как дышать.   Ещё немного — и он правда бы задохнулся.     Кора делает тихий вздох, умоляя себя не смеяться. Не выдавать собственным саркастичным и пряным смехом, что её нахальный план — это взбалмошный план, а не «случайное стечение удачных обстоятельств». Ей правда хочется вынудить Идию думать, что она совершенно безвинно и без всякого умысла так крепко прижалась к нему, подсев совсем близко; заставить его легковерно и лихорадочно верить, что она просто хочет получше увидеть страницы книги. Есть всё-таки что-то умильное в том, чтобы казаться благонравной. Жаль только, что Мистер Шрауд, хоть явно и верит в притворство Коры, всё равно замирает бездыханно. И слышно, как скрипят удручённое его рёбра, не в силах сделать вдох... Его прелестная невинность.      Они сидят без слов.  Но по комнате всё равно неумолимо растекается чужой немой вскрик. Идия всё ещё недвижим, и Кора ощущает своим плечом о его плечо, как дурно становится несчастному Мистеру Шрауду; его мутит, и его бледные, совсем бледные пальцы до скрипа сжимают книгу.   Перестать бы его мучить...    Но разве он такое простит?   Простит Коре стремительное благоразумие, от которого её жаркий пыл угаснет? Переживёт ли его нежное самолюбие хотя бы толику сдержанности к себе в эту минуту? «Раз начала меня мучить, так уж продолжай!» — звучит среди безмолвия чужим капризом. Ведь Мистер Шрауд не вынесет того, что тепло Коры, которым она согревает, сменится на сырой холод. Он будет страдать и забывать дышать, но лучше уж так, чем позволить Коре отпрянуть. И его алые волосы — алые-алые-алые, словно бы гранатовая кровь — продолжают напоминать Коре о том, что путь назад для них давно стал лишь прахом, который пора бы развеять.   Как же красивые его неуёмные багровые всполохи.  Они тянутся к Коре, окропляя шаловливыми красными искрами её лицо.     Идия истошно молчит, а Кора немногим медлит. Она позволяет Идии привыкнуть к том, что теперь они делят на двоих не просто кусок софы — а собственные касания. Пусть он ощущает рядом с собой её плечи и бёдра, их локти игриво соприкасаются, а волосы Коры начинают переливаться багрянцем от чужих алых огней, которые тянутся ближе к её ржавым прядям и путаются в них. Из двух — в одно.  Теперь Идия знает, каково это.     Кора делает новый вдох, заглядывая коротко и лукаво в чужие глаза. В них она находит лишь судорожную панику, застывшую острым среди медового золота. Даже глаза Идии — и те не могут дышать и смотреть, они напряжённо выгорают. Ему дурно даже во взгляде, хоть эта дурнота и не от отвращения (как обычно бывает). Он... просто смущён, и не знает что́ делать и как вдохнуть.   ...потому, отсмеявшись вдоволь про себя, Кора плавным жестом, размеренным и нарочито неспешным, протягивает свою раскрытую и рыжую ладонь к Идии. Словно бы кошка, которая тянет мягкую лапу без коготков, чтобы с ней поиграли. Кора подаёт раскрытую руку Идии без изящества, просто тянет к нему с надеждой свои усыпанные веснушками пальцы. Доверчиво и без намерения получить всё и сразу. Просто её рука к его руке. Просто жест её любви.   — Знаешь, — голос Коры вкрадчиво звучит с хрипотцой, когда она наконец-то решается нарушить тишину между ними. — Я ведь тоже человек, из плоти и крови. Голос Коры — ласков, она говорит с поблёклой нежностью среди ехидного тона. Она говорит и доверяет, и от того её речь сейчас сладкая, без горчащего привкуса сожалений или усталости   — Так, что, — продолжая звучать с приглушенной игривой лаской, Кора всё так же тянет раскрытую легковерно ладонь к чужому замершему в страхе телу. Она замечает с довольством, как дёргано и суетливо Идия переводит застывший взгляд к её руке.   И не давая Мистеру Шрауду времени хотя бы на краткий задохнувшийся ответ, Кора заглядывает ему в худое точёное лицо с улыбкой того, кто восхищён:   — Прикоснись ко мне. Это не больно.    

***

    У Коры была тёплая кожа... Нет, иначе.  Стоит сказать иначе.   У Коры была жаркая, горячая кожа.  Одно прикосновение — и ты горишь, и сгораешь.   Всего лишь малое, незначащее ничего прикосновение самыми кончиками дрожащих пальцев к её раскрытой ладони — и ты в огне. Таком насмешливом, рыжем огне, который ласково облизывает твою вечно стылую кожу и пожирает тебе ногти. Ощущение чего-то пламенеющего и жгучего растекалось судорожно по жилам. И рука, посмевшая прикоснуться к чужим веснушкам, начинала пылать.   Нет, а всё-таки она соврала. Это было всё-таки больно. Хоть и так желанно. Мучительно желанно.     Это должен был бы быть обычный вечер. Ничем не отличавшийся от мириады старых вечеров, наполненных хриплым смехом их слов. Такой привычный и такой спокойный, лишённый тревожности вечер на грани мрачнеющей ночи.   Вечер, когда Идия снова будет говорить-говорить-говорить-говорить бессовестно долго, измучивая её своим инфодампингом обо всём и ни о чём в единый миг. Вечер, когда из высоких обветшалых окон будет плакать сереющей свет слабой луны им на колени; а камин будет тихо переливаться чем-то ржавым где-то у их ног. Вечер без строгого смысла и логической цели, наполненный чем-то безопасным и таким трепетным, словно бы признание в глупой иррациональной любви. Вечер, когда, открывая свой уродливый рот, будет казаться, что мир за пределами — ждёт, а время — перестаёт утекать сквозь костлявые пальцы. Вечер, в который глаза напротив будут хитро́ отливать бурым янтарём — таким топким, переливчатым и сладким на самом кончике языка.   И вновь неверный расчёт. Вновь собственная глупость подвела того, кто привык горделиво называть себя «гений».  Трагикомично. Никак иначе и не атрибутируешь: комичная трагедия или трагичная комедия; точное и исчерпывающее описания того, что случилось между ними всего за один какой-то короткий миг, которому даже не присвоишь аккуратного цифрового значения; Не опишешь того, что случилось... того, что должно было когда-то всё-таки случиться.                  Вечер всё так же пыльно мрачнел в углах. Камин хрипел и его пламя медовым светом растекалось по старой гостиной. Это должен был бы быть... Нет, на самом деле, это и был обычный... самый обычный их вечер. Они говорили, смеялись, спорили ради спора, рассказывали что-то о себе и о других, припирались, позволяли себе язвительные ухмылки, переплетались взглядами, и вместе сидели на душной старой софе, которая незаметно и как-то слишком быстро стала их личным safe place. Всё было обычным, и всё было нужным... Исключением стало лишь одно. Нюанс, который заставил Идию задохнуться.    Прикосновение.   Настоящие, неловкое, уродливое, и такое жаркое прикосновение.  Его прикосновение к ней.  К его Коре.     Всё произошло быстро. Идия даже не проанализировал, ка́к... Он лишь смутно догадался, что, должно быть, Коре стало плохо видно артбук, и она захотела разрешить данную проблему. Ничего постыдного или отвращающего — ей просто нужен был лучший угол обзора, чтобы рассмотреть иллюстрации, о которых он вёл речь. Она совершила обычное действие человека, который находится уже на том уровне доверия, когда касания становятся доступны и не трактуются обеими сторонами диалога как нарушения невербальных и вербальных границ. Всё было... обыденно.  Как оно и должно было бы происходить между двумя людьми, которые... которые... которые говорят друг о друге, что они в... в... в отношениях. Только вот... мозговой процессор Идии Шрауда отказывался... рассматривать приведённые достаточные аргументы, как релевантные. И потому в мыслях — был лишь вскрик.   Дышать оказалось невыносимо. Потому, что... рядом теперь... пышным теплом разгоралось её тело. Согревающее и такое близкое. То́, что сделала Кора не было ни интимным, ни томным, ни трепетным. Она просто подсела к нему, соприкоснувшись невинно кожей к коже... Но от того почему-то не было легче. Стоило Коре прижаться к его локтю своим, как спёртый вымученный крик в миг застрял где-то во влажном горле, так и не вырвавшись; оставшись чем-то кислым и мокрым внутри.  Ощущая своим коленом жар её ног Идии... было невыносимо. И больно, и сладко, и истерзано. Ощущение тотального самовоспламенения. По спине, под плёнкой кожи, текла дрожь, такая утробная и пресыщенно нервная, что тебя уже переставало попросту потряхивать, словно бы нитку, а вытягивало вдоль позвонков, крепко и мучительно вытягивало, так, что болезненным был даже вдох. Если бы у Шрауда не был заткнут рот резким и болезненным вскриком, который немел на его губах, он бы прохрипел сам себе... прохрипел низко и с кашлем, что это всё, конечно... избито забавно. Ведь это не было их первым прикосновением... И явно не было... последним.   «Это всё» — просто часть жизни двоих, когда вы из одного становитесь чем-то цельным. Ничего ужасного или мерзкого, лишь искренность в том, как Кора доверчиво подсела к нему. Но даже так... даже вспоминая все иные касания между ними, которые были; вспоминая все несдержанные прикосновения его ладонью к её коже, их прогулки, их беседы, и их взгляды... даже вспоминая архив — всё равно глотку сжало до хруста, а в глазах мутноватой грязью растеклись очертания. Идия явственно ощутил себя трупной мухой, которую раздавили за раз.   Он уже на самом деле знал... какая к прикосновению кожа Коры. Знал, что веснушки на её пальцах горят особенно ярко; знал, что всегда ощущаешь жар; знал, что согреешься; знал, что от неё тонко пахнет дубовой корой. Но раньше... до этих дней он знал всё это лишь о женщине Коре — библиотекарше их колледжа, которая зачем-то каждый раз так самодовольно жаждала их встречи; знал медные от веснушек руки Коры, как руки кого-то... кто не рядом. А теперь же... Теперь он прикасался к той самой вечной рыжей и вечной игриво-насмешливой Коре, которая была теперь не просто одной из многих — хотя, была ли она когда-то «одной из многих»? — он прикасался к ней, как к своей... к своей... девушке. И это было совсем другое.              Другое. Другое. Другое. Дру-го-е.              И именно «другое» и заставляло Идию сдавленно и утробно вопить в себя, ощущая боль от бездумного и безмолвного вскрика скрежетом по рёбрам.   Потому, что... Потому, что прикосновения между... парнем и девушкой... которыми они... теперь являлись... имели совершенно иные коннотации и дополнительные смыслы, нежели касания двух людей, которых ничего не связывало. «Ничего не связывало»... Смешно. Как будто так когда-то было. Впрочем, не так важно.   Всё, что было «раньше» — было иным. Хотя бы потому, что «раньше», когда они не признались в чём-то большем друг другу, Идия мог судорожно и с довольством прятать все свои гаденькие мысли при касаниях себе же под кожу. Он мог сколько угодно думать одно, говорить другое. Прикасаться рукой к Коре, ловить пальцами её локоть, кончиком ступни пинать её ногу. Что́ угодно — не важно как близко или далеко. Ведь раньше за любым жестом не стояло ничего кроме его тлетворного интереса, который он облекал в непринятие очевидного («ой, да я не хочу прикоснуться к ней»). Раньше ни он сам, ни, должно быть, Кора не могла знать о чём он думает, когда ладонь клал ей на плечо. А теперь... Теперь всё стало презрительно ясным даже для самого «Мистера» Шрауда.    Не нужно было ничего говорить и не нужно было ни о чём молчать, чтобы понять, как именно забилась в клетке из костей его маленькая мокрая псюхе, стоило Коре прижаться к нему своим телом. Даже, если хрусткий позвонок и вытянулся во встревоженную струну цимбалы, а собственные пальцы стали белее костной трухи, и язык провалился в глотку, заставляя замолкнуть паскудно, даже так, когда, вроде бы, и не угадаешь — что скрыто за трусливым оцепенением, то слова были лишними. Потому, что волосы — выдавали Идию всего и сразу.   Эти убогие, прокля́тые, горящие тускло путанные грязные волосы, которые он ненавидел половину своей жалкой жизни. Эти пламенеющие багровым волосы, которые, стоило Коре оказаться рядом, превратились в алый кошмар из сбившихся в ворох красноватых искр и выгорающих пунцово пламён.   Кажется... так иррационально и недоказуемо кажется, что это был... первый раз, когда его волосы стали настолько алыми. Глубокий цвет густой, вязкой крови растёкся свежим порезом среди ветхого сумрака общежития, отбросив бурые тени на всё вокруг.   Забыв о том, что смертным людям нужно дышать, Идия впился истерзанным мутнеющим взглядом в свои же жаркие искры, которые алым гнусом окутали так спешно и дёргано чужие ноги. Поджарые вытянутые рядом с ним с ленивой грацией ноги Коры, на которые он смотрел в те мгновения, когда в её лицо не было никаких убогих сил заглянуть.      ...Идия не мог сказать, как долго они так просидели. Кора, что прижалась к нему с боку; и он — застывший в бесшумной, но такой липкой истерике, не смевший даже моргнуть. Быть может, всё длилось густые минуты, быть может — всего половину быстротечной секунды. Он не мог сказать.  Аналитическое мышление отрубило вместе со способностью хоть как-то мыслить, и мозговой процессор плавился, превращаясь в бесполезный кусок мокрого мяса. Совсем как раньше, когда он находился подле этой невыносимой взбалмошной своенравной прекрасной женщины. И так же, как когда-то раньше, Шрауд не смог бы сейчас сказать, почему он с таким жадным трепетом вслушался в её снисходительные, но такие тёплые слова — «не бойся, это не больно». Конечно, Кора ему врала, но ему... нравилось это враньё. Как нравилась и её кожа...   Её кожа...     У Коры была жаркая, горячая кожа.  Одно прикосновение — и ты горишь.   И не просто горишь от её жара, который она отдаёт тебе весь без всякого милосердия; ты сгораешь, понимая, как сладостно всё то́, что теперь между вами.     Пальцы Идии были несчастны и холодны.  В них не было покоя, они содрогались и пухли болезненно.    И ныли изнеможённо, испуганно касаясь с недоверием медных линий на чужой раскрытой ладони.  Еле ощутимо, на грани прикосновения и пустоты, он, забывший как дышать, робко провёл своими бледными сухими пальцами по раскрытой руке Коры. Провёл, так отчаянно и в тот же миг боязливо.... Потому, что ему было и правда «больно» прикоснуться к раскалённой матовой коже её, к таким крепким рукам, такой рыжей и наглой ладони. Идия коснулся самыми кончиками пальцев чужой руки так невыразимо бережно, словно бы... по-настоящему боясь... боясь Коры. Он прикасался к смертной женщине, но чувства почему-то были такими, словно бы он смел испачкать своими пальцами что... что-то слишком важное. Однако Кора...   Кора лишь улыбнулась в тот горестный и совершенно не-лов-кий миг, когда Идия наконец-то несмело и убого провёл трясущимся пальцем ей по ладони. Её улыбка была надменной, но такой ласковой; из-за неё чем-то болезненным и таким жарким начало ломить грудь.  Она всё понимала о нём.... Особенно теперь, когда не могло быть разночтений и иных вариантов: алые волосы — алые скулы — алый нос — и один замерший в смущённом ужасе хикка-девственник, который первый раз в жизни по-настоящему держал за руку девушку; его собственную девушку.   Да.    Идия понимал, что Кора теперь всё понимает.  Понимает, почему именно сейчас Идия воспылал пламенеющим багрянцем, разгорелся пышно, и все волосы — все: каждая прядь, каждая нитка волос — были по цвету кровью. Кора понимала его всегда, и уж точно прекрасно понимает теперь, когда всё так до жалкого очевидно. От неё не сокроешь своих истошных истеричных мыслей о чём-то бо́льшем. И не столько грязное алое пламя за ушами выдаёт тебя, сколько собственное прикосновение — неумелое и беспомощное. Такое убогое, если задуматься... Но Идия, благо, не в силах задуматься.   Всё, что он может — лишь продолжить выводить собственной трясущейся рукой неясный и мутный узор из прикосновений по ладони Коры; разгорячённой и отливающий чем-то бронзовым в сумраке ладони, раскрытой так доверчиво для него одного. Всё, что он может — касаться с осторожностью и трепетом терпких линий её руки, в которых умелые читали бы сколько осталось ей жить; а Идия мог прочесть лишь какую-то недосказанную и цепкую красоту, не присущую обыкновенно людям — только тем, кто лучше смертных. Кора была рыжей и наглой, и в руках её столь томительно ощущалось что-то слишком уж жгучее и пылкое... Особенно для такого извечно холодного и сырого хиканна, как Шрауд, чьи руки всегда мёрзли и подрагивали капризно. Для него было невыносимым прикосновения.... Сколь невыносимым, столь и желанным.   Не хочется поднимать глаз. Не хочется заглядывать в смешливое лицо Коры и видеть в её буром-янтарном взоре сладко-горчащую насмешку. Ведь Идия знает, что сейчас она только и делает, что смеется над ним и вместо него. Ей явно иронично смешно от того, как едва ощутимо он проводит указательным пальцем от середины её крепкой ладони всё выше, и выше, пока не прикоснётся пальцем к пальцу, и пока не выдохнет наконец-то скрипяще и удручённо. Выдох страждущего от мук и восхищённого красотой.   Идия не заглядывает в лицо Коры. Продолжает вязко всматриваться, не моргая, в то́, как высвечено-бледно выглядит его кожа поверх её тёплой кожи. Он смотрит слишком пристально для того, кто напуган. Глаза впиваются в ребро её руки и в линию пальцев. И где-то совсем рядом с её ладонью игриво и надменно пляшут багровые искры, которые мешают дышать и которых становится слишком много. Искры язвительно путаются и липнут к её запястью.   Не смотреть в её лицо — Идия выбирает не знать, что сейчас скользит в чужом взоре. Ему... страшно узнать что́ таится в лукавом отблеске чужих глаз. Легче, прибывая в беспокойном неведенье, продолжать всматриваться только в очертания чужой руки. Так проще дышать.   Так проще. Казалось бы.     Кора быстро переплетает их пальцы. Слишком быстро и слишком своевольно резко, без всякого милосердия к несчастному Идии, который не успевает даже пискляво вскрикнуть.  Она цепко берёт его стынущую ладонь в свою, не позволяя даже мысли о том, чтобы высвободить побледневшую от ужаса руку. Она держит так мучительно крепко, словно бы Шрауд может вырваться и... уйти, словно бы даже уйти с уточнением «навсегда».    Идия вновь безнадёжно кричит куда-то в себя.  За долю мгновения от него начинает скорбно нести прогорклой гарью, кислой и едкой. А волосы багровеют отчаянно до цвета тёмной, загустелой крови́. Ему становится дурно от того смущённого разгорячённого вязкого чувства, что распухает где-то в его груди.    Он всматривается до вытекших из глазниц глаз в то́ ... чем стали теперь их руки. В переплетение пальцев и двух ладоней. В их связь. В то́, как они держаться за руки.   А потом... потом всё же, через закушенные губы и застывший в глотке слюнявый ком, он поднимает глаза. К её лицу. И к её улыбке.     Кора смотрит не так, как думалось. Немногим иначе.    Её тёмный янтарь глаз смеётся — это бесспорно; но смех это ласков и в нём теплота, в нём заботливая нега и что-то совершенно родное, знакомое уже столько времён. Смех Коры в её карьих глазах не звучит хлёсткой ухмылкой над тем, как ты жалок в мгновение близости; смех Коры радостен оттого, что ты... ты рядом и ты держишь её руку в своей.  Смех её хитрых глаза и беззвучный смех в изгибе вишнёвых губ греют так же пылко, как греет её кожа: это больно, но это и так прекрасно.   И Идия забывает о том, как глупо и растерянно он выглядит сейчас: приоткрыв свой бескровный рот, нелепо схватившись за руку Коры, содрогнувшись позвонками, и сгорбив свои худощавые плечи.   Собственная боль от касаний забывается как-то парадоксально и неумолимо быстро, стоит Коре разверзнуть свои пухлые своенравные губы и сказать чуть тише и чуть горячей:   — Ну, продолжим чтение?   Бархатисто и неупиваемо нежно. Как не звучал её голос ещё никогда: так мягко, словно бы поцелуй.  Поцелуй для него. Поцелуй в дрожащие мелко, обветренные губы. Такой же долги и отчаянно пьянящий, как поцелуй-переплетение их рук.   Идия сглатывает наконец сгусток влаги в горле, и ощущает, как под кожей начинает кипеть липковатая кровь. Он не знает, как отказать Коре... как сказать, что для него всё это — «слишком»; что он боится трусливо того, что вспотеет собственная рука, и что он перепачкает Кору потом; что боится, что затекут кисти рук и станет неудобно держать; что он сделает вновь что-то не то, ведь взаимодействие с живыми и дышащими людьми — ужас. Идия не знает, как отказать Коре, которая прищуривает свои сладкие глаза, цвета тёмного дубового мёда; как упрекнуть эти губы, что насмехаются без насмешки, и что улыбаются пёстро. Не знает.   А потому… тянется боязливо к книге. Чтобы продолжить, как она и сказала. Чтобы она продолжала всё так же ласково улыбаться.  

***

  Они держались за руки весь вечер.  Неразрывно. Пока он не ушел.   И это было прекрасно, хотя всё так же неловко, как и по началу.  Ныло запястье и пальцам было душно. Читая артбук, Идия удушливо извивался трупным червём, стараясь перелистнуть страницу и всё так же не отпускать Кору. Иногда он ловил её еле слышный смех с горьковатыми нотками снисхождения. Но даже так этот вечер — был прекрасен. Красив в своём алом пожаре из его чувств и её улыбок. Тёплое ощущение чего-то горячего и сладостно-приторного растеклось под языком бессмертным нектаром стоило Шрауду лишь немногим привыкнуть к прикосновениям. К прикосновениям их переплетённых крепко ладоней. Паника неспешно растворилась в согревающем соприкосновение пальцев. И, уходя домой, Идия практически забыл о том, как почти задохнулся. Забыл настолько, что глупая, но столь упоительная ухмылка растянула ему холодные губы до ночи.   Забыл настолько, что в комнате Орто не стал задавать ему лишних вопросов. Только пожелал старшему брату спокойной ночи. Хотя, ночь и не могла быть спокойной.   Пока его не вырубило, Идия смотрел с завороженным обожанием на свою ладонь. Которая касалась её жаркой кожи.