love me, mister shroud

Главы дорийского учебника были интересны и весьма, весьма недурны. Кора бы с особым вдохновлённым удовольствием прочла бы и выучила ещё пару-тройку блоков грамматики и тонкостей фонетики, если бы у неё только было время. Но, увы, утро не щадило никого. Тем более тех, кто перед работой предпочитал потратить пару десятков лишних минут на растяжку.   Кора никогда не кичилась тем, что могла бы назвать себя йогином. То́, что она исполняла из своего тела, закидывая ноги за голову, оставаясь лежать на груди — было далеко от понятия «асаны». Но что-то вроде простой продаваемой в каждой нехитрой студии танцев «йоги» — она всё-таки изображала из себя.   Тело отзывалось приятной болью. Тягучей и немного липкой. Текущей неспешно по пульсирующим суставам. И стоило Коре чуть сильнее напрячь руки или вытянуть ступни — как ей выкручивало разгорячённые мышцы, словно бы наизнанку. Перерыв в практике давал о себе знать.   «Перерыв» — ха, смешное слово.   Она забросила занятия танцами, растяжкой, гимнастикой и всем, что было только можно в двадцать один год — и потом только и делала, что беспробудно ленилась и изредка сидела в шпагате в своих апартах. Для «перерыва» пять лет были слишком большим сроком. Так, что теперь тело с натяжкой и упрёком вспоминало всё то, что когда-то умело исполнять в игривом (почти) совершенстве.   Хотя, конечно, не так уж и плохо всё было, чтобы себялюбиво жаловаться. Гибкость мышц и выворотность суставов всё ещё были хороши: всезримое проведенье постаралось в том, чтобы при рождении Кора была награждена хоть каким-то приятным даром, если красоты и женственности ей никто не определил.  Подвижность сочленений тела всегда была её козырем, который и сейчас — став библиотекарем в престижном колледже — она использовала. Правда, не для своей профессиональной деятельности, а для деятельности романтической.   Продолжая скручивать себя до щелчков где-то в пальцах ног, Кора с насмешкой над самой собой думает о том, что со стороны выглядит она весьма жалко — размышляет о какой-то вовсе не свойственной ей романтике, между тем пытаясь привести свои старые кости в порядок, заставляя себя (теперь) каждый день упражняться. И ведь даже не по собственному желанию она занималась подобным гиблым делом: хотела вернуть себе когда-то не столь уж плохую форму; все её старания были не ради себя, а ради...   Кора выдыхает медленно, позволяя лёгким немного ныть. Всё ещё тянет спину и где-то явно чуть пережимает мышцу, но это так — незначительная мелочь. Скоро тело вновь станет тёплым и податливым, перестанет малодушно стенать. А пока можно лишь наслаждаться маленькой сладкой пыткой, после которой особенно тяжело идти на работу.  Тяжелее только понимать, что вместо мыслей о стойке и её правильном выполнение в голове сейчас всплывают образы вовсе не настоящего или будущей смены в библиотеки, а совершенно иное.   Да. Да-да.   Это было глупо произносить даже в мыслях, но последние дни, последний месяц, всё, что делала Кора — думала о нём. О своём удивительном и таком капризном Мистере Шрауде.  И это казалось теперь, спустя столь дней их бесед и их взглядов, таким... привычным делом, что в этом и крылась и глупость, и трагедия. Кора начала уж слишком сильно привыкать к мальчишке, который принадлежать ей не мог... Во всяком случае такое понимание неспешно приходило, заставляя горько сглотнуть вязкий ком в горле и признаться себе в такой вот простой, но прогорклой мысли. Она думала и думала о том, кто должен был упорхнуть.     Всё начиналось невинно и совершенно бессовестно; шалости Коры были безответственны и даже аморальны. По началу ей казалось не просто забавной, а умилительной вся та игра с незначительными словами, редкими встречами, и кражей фото из картотеки. Идия был очаровательно пуглив. Он напоминал божество, которое смертный застал за купанием. Такой смущённый и при том — полный самовлюблённого презрения; взирающий на тебя с елейным испугом, за которым крылось омерзение и нечто... что не поймёшь. Что-то во взгляде Идии всегда оставалось на грани между влюблённой истерией и возвышенным пренебрежением твоей персоной.   Кора это нравилось.   Нравилось, что он столь противоречив. Отталкивает испуганно и льнёт несмело в одно мгновение. Протягивает доверчивает ладонь, а потом брезгливо одёргивает пальцы. Смотрит сначала с робкой надеждой, а потом — со спесью.   Идия напоминал тот холодный огонь, коим сам горел: глубокое лазурное пламя, стылое в своём почти жемчужном переливе, недоступное к касанию, и затухающее на ветру. Пламя слабое под взором смертных, но так легко начинающее нахально рдеть багрянцем, стоило отвести взор.   Идия был, по скромному мнению Коры, совершенством. Он был всем.  Он переливался живым, дышащим пламенем и его бирюзовые искры плясали и пели. Идия сочетал в себе всё то, что когда-то люди нарекали «божеством»: от сумрачного безразличия к людям — до жаркого, душащего тебя за горло весёлого нрава, присущему лишь тем, чья кровь не красна́.   ...так всё это и начиналось. Кора оказалась вдохновлена Идией.  В его бледном образе, высеченном из перламутрового мрамора, она находило всё, чего могла желать и чего желать не могла. Он был тонким, бледным, и безупречным. Как арфа с серебряной струной. Молчаливая лира, которая так редко звучала. Потому, что песня её была уготована только для тех, кто умел слушать. Как оказалось — Кора умела. И желала.   И в желание своём слышать и понимать Мистера Шрауда лучше, чем кто-либо — она и оказывалась здесь. В месте, откуда возврата, кажется, уже быть не могло. И это было весьма прискорбно.   Он ей нравился. Идия нравился.   И это было уже не просто увлечение студентом, за которым было забавно бежать след в след; которого забавно было эпатировать собственным нравом; улыбку которого хотелось добиваться.   Раньше Коре уже играючи казалось, что она начинает просить слишком многого — не просто Мистера Шрауда, а всего Мистера Шрауда. Но теперь, она начала понимать уж слишком хорошо, что была права.   Она наглела. Весьма-весьма наглела.     Продолжая держать затёкшие ноги навесу, ощущая, как гибло ноет грудь, Кора снова делает глубокий выдох, позволяя костям хотя бы немного отдыха. Размышлять об Идии всё время — стало теперь чем-то таким обычным. Даже сейчас, во время утренней растяжки, — она всё равно думает о нём.   О том, как вязкое и глубоко она хочет запустить свои пальцы в его пламенеющие стрекозиным крылом волосы. И о том, как ещё долго ей ждать вечера, когда он вновь придёт. Снова покажет ей свою насмешливую ухмылку, назвав «романтичной дурой». Все эти юношеские оскорбления и замечания звучали из его уст, как признания в любви...   Для кого-то, кто хотел развлечь (будем честны в словах) себя отношениями со студентом, Кору оказалось слишком легко поймать. Подловить прищуренным золочёным взглядом, и прижать к себе. Крепко прижать, даже не касаясь.   Сомнение. Да — пожалуй, это странное чувство можно было назвать именно так. Сомнение в себе и в том, насколько легко ты сможешь отпустить лазурную бабочку-махаона из своих рук, когда наступит время.   Чем чаще Идия смотрел на Кору с доверчивой влюблённостью юноши, тем больше ей хотелось притянуть его губы к своим в подобие, должно быть, поцелуя. И прошептать потом: «ничто не вечно, и мне жаль».   Жаль, что в этом мире богатых и знатных мальчишек, отношения в стенах колледжа со студентами или преподавателями — лишь театральная игра, не лучше и не хуже, чем в том самом театре Моэма. У Идии впереди — жизнь. У Коры — не совсем понятно жизнь ли вообще, и жизнь где. Ей до сих пор было не ясно, что из её воспоминаний — сон: мокрый Монмартр и её двадцать шесть лет в пустой квартире или работа в библиотеке с летающими книгами и упрямыми шумными фейри со странной фамилией нильского бога.   Они были разные — Мистер Шрауд и Кора. От того, должно быть, и притягивались друг другу, как два янтарных электрума. Но и потому, от их такой разной жизни, когда-то пути их должны были разойтись. Слишком резко и почти безбольно, как казалось Коре в начале всей этой романтичной комедии.    Впрочем теперь...   Теперь она выполняет что-то вроде хлипкой асаны в шесть утра, размышляя о том, как хочется ей скорее услышать его родной хриплый голос; как хочется вслушиваться в очередные слова, которых она не поймёт. Как хочется быть рядом с ним. Как не хотелось доселе никогда. Впервые ей по-настоящему начало становится нужным чьё-то общество. Впервые.   Раньше Кора была сама по себе, словно бы старая кошка. А теперь все мысли были о юноше, который настолько младше и настолько лучше. Который признаётся ей в любви, алея волосами и скулами. Который говорит о том, что она «не так уж глупа», и что «у них впереди так много времени», чтобы быть вместе.  Он уже о чём-то мечтает, и пару раз уже успел пообещать ей показать здешний мир и воды подземных рек.   А Кора... может ли она мечтать, если она «чуть» старше, и потому понимает, что ввязалась в авантюру, из которой не выбраться? Сомнения — да, те самые сомнения о том, правильно ли она поступает, впервые кусали сердце. Чавкали и отрывали куски красной плоти, впиваясь глубже.   Плохо было только одно: стоило ей увидеть его глаза — бессмертный медовый ихор — все сомнения, все пересуды и мысли растворялись, как растворяется сизый туман. Сразу становилось всё равно на любые упрёки: возраст, статус, положение, субординация, насмешки, слухи, обвинения.  Они были рядом — чего ещё желать?   ...но вот пока Идии рядом не было, то находилось над чем подумать. Над чем посомневаться. Как и сейчас.     Кора продолжает тянуть ступни, почти касаясь пальцами пола перед собственным рыжим носом. Она принимает всю протяжную боль по горячим липким мышцам с благодарностью и почти наслаждением.   Тело немногим заглушает горестные размышления о том, как «надо» и о том, что Кора... Да. Стоит сказать честно. Что Кора влюбилась. В первый и последний раз. Не просто влечение — чувство. И это чувство скручивало ей рёбра куда туже, чем любая из поз для растяжки.   Коре был нужен Идия. Идии — Кора. Но ничто не вечно.  Но почему-то, хотелось верить, что его обещания «показать тебе мой дом» и «отправиться вместе в Город Героев, если захочешь» — немногословная правда.   Сомнения в том, правильно ли развращать собственной понурой персоной юношу из хорошей семьи, который так преданно смотрит на тебя — паршивая вещь. Хорошо, что боль в теле и утренние упражнения от этого отчасти спасают.