II. XIX. раз умерев, он жил
23 апреля 2025 г., 10:00
— И я поэтому вообще не понимаю логику Варгаса, если у него она вообще есть...
Идия говорит пылко.
У него — горячие речи, и глаза в темноте — ярче. Золотые и вязкие, как мёд.
Когда он вновь жалуется на несносную учёбу, уголки его губ с особым язвительным-очарованием ползут чуть выше, и сами тонкие губы цвета полупрозрачного бледного мрамора растягиваются в улыбку-насмешку; ехидную насмешку над всеми, кто живёт и дышит. Его фирменный стиль, утончённая классика его нрава — сипло говорить о смертных тоном маленького божества, который презирает людей за их тяжкие и не особо грехи перед собой.
Кора улыбается тоже — не так нахально и саркастично, как её Мистер, но всё же. Сегодня она — слушатель, которому дозволены только понимающее и принимающие улыбки без лишней спеси; не она сегодня ведёт беседу и не она жалуется о том, как несправедлив этот проклятый колледж, в котором зачем-то ввели занятия по физической культуре. Все права на ироничный шумный смех и горделивые-замечания, гадкие упрёки и истерзанные вздохи сегодня у Мистера Шрауда. Который столь пылко рассказывает Коре уже примерно час о том, как несправедлива система образования колледжа, а в частности зачёты по «физре», которые он просто «обязан сдавать» ради «мамы», которая «слишком остро реагирует на неуды» по данному предмету.
Идия, разгорячённый до поблёскивающих рыжим-золотом прядей, такой бурный и слепящий своими яркими пламёнами — он был особенно хорош.
Кора особо любила чужую надменную злобу, которая сочилась в огне чужих волос и искрах чужих самовлюблённых слов.
Но ещё больше она любила — теперь любила — как незаметно и лукаво Мистер Шрауд перестал сидеть где-то на другом краю их потрёпанной софы. А сидел теперь рядом; совсем рядом, так, что их колени — соприкасались. Его худое колено, облачённое, словно бы в саван, в спортивные штаны; и голое и чуть разгорячённое колено Коры, потому что даже в холод октября она предпочитала чьи-то шорты из кладовки штанам.
Им вновь было «хорошо» вместе — после того, что случилось.
После неловкого маленького казуса с прикосновением, после вечера, когда они впервые держались за руки.
Произошедшее не забылось, но лишь стало частью их общего полотна, которые им плели мойры. Нить вплелась в хитрый узор, и отныне нить касаний стала частью чужого ехидного смеха.
— И я ему говорю: у меня успеваемость — выше, чем у девяносто шести процентов студентов, тебе так трудно поставить мне зачёт просто ради допуска к экзаменам? Нахер ты меня мучаешь своей планкой? Я — гений, ты это понимаешь?
Идия продолжает гневно, но не без смеха над собственными словами, рассказывать страстно о том, как в очередной раз получил пересдачу по физической культуре; как смело, однако недальновидно он вновь и вновь пытался договориться с Мсье Эштоном Варгасом.
За все месяцы, какие они провели вместе, это был уже третий или четвёртый рассказ о том, как Идия искренне и всей душой презирал преподавателя физкультуры и полётов на мётлах, считая его «тупым, ничего не смыслящем в преподавание качком».
— Какой мерзкий, ничего не скажешь, — Кора отвечает неспешно и тихо; так, чтобы не перебить своей ироничной фразой Мистера. Роняет слова с осторожностью, чтобы Идия не подумал, что она смеет прерывать его праведный ярый монолог о физической культуре своими неуместными замечаниями. Даже соглашаться с Идией всегда стоило вовремя, аккуратно и к месту, дабы не вызвать в нём рыжеющих всполохов негодования и капризной обиды.
— Вот-вот, понимаешь, да? — Мистер Шрауд кривит ухмылку, и быстрым движением рук показывает не вполне приличный жест одним из пальцев.
Он задевает Кору локтем, но от этого всполохи его волос не становятся пунцовыми. И это — прекрасно.
Ведь сколько было болезненной и едва ощутимой му́ки в том, когда они впервые прикоснулись друг к другу не просто, как мужчина и женщина, а как... пара; как мужчина и женщина.
В тот смурный вечер Идия дрожал мелко. У него дёргался стервенело кадык. Он не дышал. И весь был голым, истончённым нервом, блёклым и взмокшим.
А сейчас... сейчас он всё время касается Коры и это не заставляет его задохнуться. Он только хихикает презрительно себе под прямой нос, растирая потом по пальцам случайное (или нет) прикосновение.
Прикосновение к Коре и близость их тел — раньше это было для Идии, быть может, чем-то непередаваемо смертельным. Как мутная болезнь.
Но раз умерев от этой тягостной и тошнотворной чумы — умирать ему больше не приходилось. И поэтому он жил.
Жил, и теперь без всякого страданий или печального вопля прикасался к ней.
За сегодняшнее «свидание» Мистер Шрауд успел пройтись кончиками пальцев по тыльной стороне ладони Коры, толкнуть её под боком игривым локтем, потереться коленом о её колено, и совершенно без всякой совести положить ей свою ладонь на плечо. И от этого всего безобразия прикосновений никто даже не умирал.
И их разговор продолжился густо и упоительно.
Идия спешно и на едином хриплом дыхании продолжает свой разговор, с пламенеющим запалом рассказывая о том, как тяжело он «выгрызает» свои оценки по «ебучей физре»; как тягостно ему бремя «социальной норм» и как в целом он не хочет появляться на физкультуре ближайшее «никогда».
Кора слушает с вниманием кого-то, кто по-юношески глупо влюблён.
Не сказать, что она не внимательна к чужим словам; но пока Идия распалённо говорит-говорит-говорит, она растворяется неспеша в потоке едких и насмешливых слов. Растворяется медленно в чужом ломком голосе, в чужом плутовском взгляде, в чужом прекрасном мраморном лице, в чужих руках, которые теперь прикасаются и не боятся.
Кора растекается каплями дождя, сырого осеннего дождя, который плачет на окнах. И такое упоение и беззвучная радость — для неё впервые.
... может оттого, забвенная и восхищённая, она не замечает того мига, когда чужая широкая ладонь вдруг касается, так смело и тепло, её колена? Обычно столь брезгливо холодные и дрожащие пальцы его сейчас цепко впиваются в её рыжую от веснушек кожу, согревая своим редким и мимолётным теплом. Его щедрый и доверчивый жест, слишком доверчивый.
И у Коры отчего-то проходит от позвонка к кончикам пальцев еле ощутимая, почти незаметная, но всё-таки дрожь.
— Кора, ты слушаешь?
Голос Идии — спокойный и сухой, как стебль горькой полыни. Он спрашивает без нахальной надменности, с какой рассказывал с минуту назад о своих извечных проблемах; он говорит так... мягко, словно бы не беспокоится о том, слушают ли его или нет. Спрашивает, словно бы просто хочет услышать её голос.
И вопрошая, так смело и безрассудно кладёт широкую ладонь и тонкие пальцы ей на жаркую кожу, поглаживая почти любовно.
Кора не даёт себе промедления и отвечает почти сразу, звуча совершенно обыденно; устало и немного вальяжно:
— Конечно, mon petit dieu de la mort.
Мистер Шрауд кивает с довольством.
Отнимает свою руку неспешно, почти нехотя; самыми кончиками пальцев поглаживая Коре веснушки.
...а потом он продолжает свой рассказ, так же сварливо и с витиеватыми, хитрыми бранными словами.
И Кора небрежно думает о том, как ей понравилось противоречие чужой руки: тревожная прохлада и редкое тепло одновременно; единство лукавых противоположностей — Идия играючи согревает, будучи холодным как подземный родник.
Остаётся лишь наивно надеется, что в следующий раз он коснётся не только её нагого колена. А чего-то бо́льшего.
