Любовь с привкусом боли

Каждая клеточка моего тела бастовала против этого, кричала: «Зачем? Остановись!», но мозг заволокла слепая ненависть. Я не знал, почему меня так воротило при любом упоминании его имени. Это и волна негодование, припорошенная пеной волнения, это и почти физически ощутимый страх, но готовность отдаться. Черт, это возбуждало. Я и не заметил, как становился зависимым от него. Мое тело требовало именно его прикосновений, а губы уже давно были искусаны лишь потому, что я не мог попробовать губы Вани. В какой-то момент все оборвалось. Нельзя было до него коснуться, как и нельзя было держать все в себе, подавлять внезапно появившиеся чувства. Поэтому я впервые ударил его. Я почувствовал саднящую боль на костяшках, и это так дурманило, словно больше это был и не я. Мне не требовался особый повод чтобы ударить его, — хватало и просто косого взгляда — как и ему дополнительный повод ненавидеть меня. Я понимал его, но не мог остановиться. А эта дикая жажда видеть его каждую минуту разгоралась все сильнее… Я наблюдал, как он обессиленно рухнул на снег, но жалости это не вызвало. Я поспешил убраться, прежде чем Ваня меня заметит.  — Ты чего? — грубо поинтересовался Айнур.  — Да так… — я перевел взгляд на парня и его очаровательное лицо с заметно покрасневшим носом. По щекам его струились слезы, которые падали на снег, заставляя тот таять. — Он такой жалкий, — пренебрежительно бросил я, — нужен план на следующую атаку.

***

Компания, казалось, была в восторге от новой идеи нападения, однако ко мне впервые за долгое время закрались сомнения. Мне не хотелось видеть его страдания. Я замечал, как Ваня больше не умолял о пощаде, а стойко выносил все, его глаза не были устремлены в пол, а направлены в мои, чем заставляли сердце болезненно сжиматься. Руки сами потянулись за сигаретой. Огонь опалил пальцы, даря желанное, но весьма недолгое тепло. Я и не заметил, как начал курить именно «Парламент». Этот запах вызывал какое-то особое чувство, которое я никак не мог забыть. Я силился вспомнить, с чем ассоциировался аромат, но ничего не приходило в голову, будто это было на подсознательном уровне. На небе затянулись хмурые тучи, словно проецировали мои мысли, а ветер пробирал до костей. Школьная рубашка едва защищала от холода. Было еще не так поздно, но сумерки сгущались с каждой минутой, навевая ту самую атмосферу январского вечера. Окна хрущевок горели теплыми огнями, серый дым от сигареты поднимался в чернильное небо, растворяясь во мгле, проступающие сквозь толщу облаков лунные отблески освещали дорожку до дома, а девственный снег сиял под тусклым светом уличных фонарей. Внезапно захотелось кого-то (точнее, именно его) рядом с собой. Я тряхнул головой, будто это могло избавить меня от навязчивых мыслей. Не могло. Как только я вышел из тени дворов, внимание мое привлек парень в капюшоне, явно стремящийся не пересекаться ни с кем взглядами. Не может быть…  — Ваня? Я заметил, как он вздрогнул от моего голоса.  — П-п-привет… — Тихо сказал он, не поднимая на меня глаз.  — Кого я вижу! Что ты тут забыл, Ванюша?  — Я просто… возвращаюсь из магазина, — виновато произнес он. Я потянулся было к нему, но резко одернул себя, вспомнив о своей неприступности. Он, казалось, не заметил этого немногозначительного жеста.  — Да ты не шугайся так, — сказал я, чуть усмехаясь. — Я просто поздороваться.  — Что-то не похоже на тебя, — в истеричном смешке заметил он.  — Да хорош строить из меня какого-то изверга! — Я переминулся с ноги на ногу, смотря в совсем темное небо. — Давай вместе пойдем, если ты домой, — почти физически почувствовав разливающееся по венам Ивана раздражение, я поспешно бросил: — не хочешь, как хочешь, — и ушёл. Уже через несколько метров моего медлительного шага я услышал его сбившееся дыхание и улыбнулся.  — Чертов манипулятор!  — Я тебя не заставлял, — протянул я, нащупывая одубевшими пальцами сигареты. — Будешь? Поразмышляв минуту, откуда во мне такая щедрость и не собираюсь ли я его травить, он все-таки взял протянутую пачку, ненадолго даруя тепло мгновенного касания. Ваня прикрыл глаза, выпуская густое облако дыма. И ему не было дела ни до пугающей темноты впереди, ни до ледяного дыхания зимы, ни до странно поглядывающих прохожих, ни до меня. Он был словно в прострации, не из нашего времени. Точнее говоря, он вне времени, как воплощение классической красоты, как душа, исполненная вечной добродетели. В один миг Ваня показался мне настолько прекрасным и до тошноты притягательным, что вновь рука потянулась к нему. И на этот раз он заметил.  — Какого…? — Иван отошел на полшага и остановился. Я схватил его за подбородок и приподнял, сжимая челюсть еще сильнее. Он не пытался вырваться а лишь смотрел мне в глаза, нет… в душу, но не прожигая, а затапливая морем печали и разочарования. Казалось, я мог прочитать его мысли: «снова попытался поверить, а меня предают, не думая». Я не хотел. Не хотел, чтобы он это чувствовал, как и не хотел делать ему больно.  — Тошнит от тебя, — прорычал парню прямо в лицо, с больным наслаждением до приятно щекочущего чувства в области паха наблюдая, как беспомощно подергивается его нижняя губа, будто через секунду он разревется. Но я знал, что этого не случится, ведь Ваня слишком сильный для этого. Он не позволит себе расплакаться и показаться жалким, как и я не позволяю себе сейчас же его поцеловать. Мне кажется, или он покраснел? Иван вывернулся из цепкой хватки, но я успел схватить его за чересчур тонкое запястье, вновь притягивая к себе. Парень зажмурился и зашипел от боли.  — Прости, — только и смог выдавить я, вспоминая про следы недавнего нападения. — Ожоги еще не прошли?  — ПРОСТИ?! Тебя же тошнит от меня! Прям выворачивает! — на повышенных тонах иронизировал Ваня, жестикулируя свободной рукой. — Так значит, — принял он маску безразличия, — не подходи ко мне. Никогда. Я больше не мог его держать. Смотрел ему в спину, ругая себя за столь беспечное отношение к тому, кого люблю. Между нами уже не брешь, а целая пропасть. Стало так холодно, будто все льды переметнулись из его глаз невероятного лазурного цвета в мое тело, причем огромными осколками вспарывая сердце. Да, меня тошнит от тебя, но лишь потому, что те самые бабочки мечутся в животе, словно сумасшедшие, когда ты рядом.