Любовь с привкусом боли

Блять. На ворсистом ковре в середине прошедшей года гостиной, возле черного дивана из итальянской кожи лежал парень, который мне нравится. Без сознания. С окровавленным лбом и руками. М-да, трэш. Вряд ли бы я смог объяснить ситуацию неожиданно вошедшим родителям, так что молился, чтобы они задержались за городом на денек-другой. Ваня не шевелился уже около двадцати минут, так что с неподдельным ужасом я подумал, что он мертв. Знаю, это было довольно глупо, но я видел, как Айрат твердой рукой огрел Ивана, и в силе такого удара не сомневался. Я не должен был отправлять Айнура и Айрата самих, они не знают меры, но я не мог идти с ними. И дело даже не в том, что я не хотел. В последнее время противоречивые чувства разрывают меня на куски; безжалостно так, разрывая нервы, коих осталось совсем мало. Меня не хватало морально. Я ощущал, как перегораю, словно спичка в мимолетном горении, все смешалось в один клубок, и найти в этом клубке истину весьма непросто. Мешки под глазами уже прямо-таки кричали о том, что мне стоит спать больше и не загружать голову ненужным мусором, но просто не был способен хоть на долю секунды прекратить думать о Ермолаеве. Я словно растворялся в моменте, сколько бы боли он мне не приносил. Казалось, что если перед сном не прокрутить в тысячный раз в воспоминаниях его бархатный, с юношеской хрипотцой голос, его поглощающий взгляд ледяных глаз, его подтянутое, но все же худое тело, похожее на белое тесто, то я так никогда и не усну. Буду ворочаться с бока на бок, прижимать к себе одеяло и представлять… его руку. Как ни крути, его. Из легких Ивана вырвался спертый стон, отчего тот прокашлялся, отхаркивая слизь вперемешку с кровью.  — Пиздец, — рвано вздохнул я, — не двигайся, блять. Он не реагировал, неуверенно поднялся на ноги, опираясь на журнальный столик рядом, но был слишком слаб. Я успел подхватить его и повел в ванную, думая разве что о том, чем могу быть полезен Ване в такой ситуации. Ну, и о том, что сам виноват. Я — невероятно мерзкий эгоист, раз думаю, сколько боли мне приносит это зрелище: скорчившийся над раковиной подросток с дрожащими руками, стекающая с его подбородка слюна с кровью, бездумные глаза, направленные в стену, но в то же время сквозь нее.  — Ваня, — осторожно позвал его я.  — Я… дома? Было видно, что он еще мало соображает, но взгляд его постепенно приобретал осмысленность. Усаживаясь на тот же диван, он не отрывал от меня глаз, наблюдая сначала, как я, в попытках привлечь его внимание, махал руками и щелкал пальцами прямо перед его лицом с еще не застывшим красный ручейком.  — Почему? — спросил он наконец, подавая первые признаки действительно живого человека.  — Давай сперва обработаем ранку, вытрем кровь, а потом уж поговорим, — говорил я так, словно объяснял маленькому ребенку, что 2+2=4. На самом деле я понятия не имел, что ему говорить, как отвечать на вопросы, а главное, как объяснить, что я натравил на него парней, а сам прятался за углом, просто чтобы потом объявится как принц-спаситель, как ангел во плоти, как явление самой неприступности и «спасти» его. На кухонных полках, среди чайных трав, которые бабушка с любовью собирала в особые букеты, раскрывающиеся в своем вкусе чем-то неописуемо нежным, но в то же время ярким, банок с разными видами кофе, отличающихся крепостью и горечью, и аккуратно сложенных стопок, состоящих из пачек сигарет, из которых я мало-помалу тырил и перепрятывал по карманам, а потом продавал наивным школьникам сигарки, нашлась аптечка.  — Почему именно, блять ты? — раздалось доводящее до дрожи в коленках шипение прямо над ухом. — Что я такого сделал, что меня не только ненавидит вся вселенная, но и посылает мне новые испытания, чтобы добить меня, — срывается Иван на надрывной крик, в уголках глаз его блестела влага. — И я ведь даже не просил о помощи, лежал бы себе на снегу, истекал бы кровью. Тебя ебет? Разве я молил о том, чтобы ты привел меня к себе, как пьяную шлюшку, а потом еще и смотрел на то, как я выплевываю кровь в твою раковину, в твоем туалете, в твоей, сука, квартире? ТАК КАКОГО ХУЯ Я ЗДЕСЬ?! Он бил меня кулаками по груди, немного приподнимаясь на носочки из-за разницы в росте, говорил что-то невнятное, прерывавшееся изредка на членораздельное «почему?» или просто на плач. В какой-то момент я перехватил его запястья, которые, клянусь, мог обхватить одними пальцами. Ваня замер, прислушиваясь к своему сбивчивому дыханию, посмотрел на мои руки, сдерживающие его оновые, после чего я слегка смутился и отпустил их. Ермолаев еще несколько протяжных секунд смотрел в одну точку, а затем сел на выдвинутый стул, опустив в миг потяжелевшую голову на ладони.  — Подними, — мягко приказал я. Ваня послушно поднял взгляд, устремив его на меня.  — Прости. Я не сразу понял, показалось ли мне, или он и вправду извинился, поэтому издал уточняющее «м?».  — Я сказал прости. Мне не следовало срываться на тебя, ведь ты все-таки помог. И… в этот раз ты не… ссссс, — Иван поморщился от боли, когда я коснулся лба ваткой, пропитанной перекисью, но ему и не нужно было заканчивать мысль.  — Так смешно, что именно ты просишь прощения.  — Вовсе не смешно! Я правда чувствую себя виноватым из-за того, что накричал, хотя ты не бросил меня там, а дотащил до дома и сейчас сидишь и… ссссука!  — Потерпи, немного осталось, — успокоил я его.  — Кхм, и… Тебя там не было. Они сами. Они все это сами, а ты не виноват, — я остановился, чувствуя, будто меня окатили холодной водой. — Спасибо, — Ваня улыбнулся мне самой теплой улыбкой из своего арсенала, а я уставился на его руки. — Что такое? Я закусил внутреннюю сторону щеки, чувствуя, что ни за что не смогу признаться.  — Просто… На руках кровь. Надо стереть, — кратко ответил я, стараясь не уловить его взгляд.  — И все же… Спасибо, правда. В его молящем голосе поселилась искренность, перекрывающая кислород. Он улыбался уголками губ, в приоткрытом рту сверкали зубки, а на скулах заиграл румянец. Взяв его руки, я заметил легкий тремор. Переволновался.  — Не за что, — пресек всякий диалог я. Осознание пришло очень неожиданно. Я больше не хотел рушить его изнутри (да и снаружи тоже). Его слезы больше не прельщали меня, кровавая вечеринка на лице скорее вселяла ужас, нежели взывала к гордости. Хотелось, чтобы он не дрожал, не кричал мольбы, не прятался от меня, чтобы он был открыт миру, так же звонко, как и раньше, смеялся и продолжал жить. Появилось ужасающе тягучее, как патока, желание обнять его и прошептать на ухо заветные слова, а потом комфортить его, словно котенка. Ваня и вправду был как котенок, попавший под дождь и требующий ласки: весь такой изнеженный и ранимый, податливый и покорный, но стоит погладить разок против шерсти, как он тотчас выпускает коготки. Даже казалось, что, будь у него ушки, он непременно бы их поджал.  — Все, закончили, котенок, — подметил я и осекся. Иван был поражен не меньше моего.  — Что, прости?  — Ой, отвали. Я отвернулся, пряча багровое от смущения лицо, и стал неуклюже, сбивчивым темпом, заваривать чай. Мне бы что покрепче, - мелькнула ненавязчивая мысль. Уже спиной я почувствовал, как он улыбается.  — Прекрати, — рыкнул я, отчего Ермолаев немного подпрыгнул на стуле, но давить лыбу не прекратил. — Тебе какой?  — Зеленый, с двумя ложками сахара.  — Тебе не дохуя? — в шутку возмутился я.  — Я люблю все, что содержит сахар.  — Тогда ты должен любить меня, потому что я чертовски сладкий.  — Скорее терпко-соленый, — парировал Иван, — состоишь из слез и спирта. Сука ты, котенок, редкостная.

***

Иван пресекал любую мою попытку заговорить с ним, и в душе моей поселились сомнения, что он вообще когда либо сможет налегке общаться со мной. Внутренние терзания дикой кошкой скребли мои внутренности, оставляя вполне различимый след «тысамвиноват».  — Ну ладно. Я вижу, что ты не настроен на светскую беседу, — Ермолаев изогнул бровь и фыркнул. — Тогда расскажи мне, что у вас с Семеном. «Это не ревность, — убеждал я самого себя, — просто интерес.»  — Тут и рассказывать нечего, — пожал он плечами, притворяясь, что все нормально, и он давно это пережил. — Мы встречались, а потом он изменил. Я не смог простить его, развернулся и ушел. И только сейчас Семен соизволил подойти и извиниться, будто мы поссорились из-за какой-нибудь хуйни.  — Ого, — бездумно выпалил я. — Но ты же не собираешься возвращаться к нему?  — К человеку, который ни во что меня не ставил и не хотел признавать наши отношения, считая меня очередным увлечением? Нет, спасибо, — Ваня посмотрел на стол, вертя в пальцах ложку. — Я вообще не хочу больше отношений, — добавил он тихо.  — Вот почему ты всегда идешь на попятную, когда я пытаюсь с тобой заговорить? Все царапаешься и кусаешься… котенок, — почти выплюнул я, на что Иван, краснея, улыбнулся. Как же все-таки он прекрасен с этой своей глуповатой улыбочкой. Он будто становится нежным лепестком подснежника с капельками сверкающего на белом солнце подтаявшего снега. Он — весенний цветок, теплый и уютный, возвращающий в детство и подающий руки в нужный момент. Жаль, не мне.  — У тебя есть «Парламент»? Не говоря ни слова, я вытащил из кармана излюбленной домашней футболке, которая явно была мне велика, пачку сигарет. Зажигалка нашлась там же. Ваня глубоко затянулся, подержал дым несколько секунд в легких и выпустил в потолок. Знакомый запах врезался в нос. Я понял, почему так любил эти сигареты. Потому что я любил Ваню.  — Мама не говорила тебе, что курить — вредно? — шуточно подметил я, выхватывая у него из рук бычок.  — Очень смешно, — закатил глаза он.  — Мне нравится твоя циничность. Ваня ничего не ответил, а лишь продолжал отрешенно вглядываться в танцующие в кипятке чаинки. Я подметил, что он так и не снял куртку, хотя в квартире было жарко.  — Почему не разделся? — Спросил я обеспокоенно, почему-то боясь услышать ответ.  — Заюш, ты торопишь события. Сначала позови на свидание, в кино, в ресторан, а потом уж… — рассмеялся он.  — Да я серьезно. Он не нашел ответа. Так и продолжал посмеиваться со свей идиотской шутки.  — Не знаю, — притих Ваня, отчего я помрачнел, — просто как-то неуютно. Да и вообще, мне домой пора.  — Нет! — чересчур резко вскочил я со стула. — Уже темно и…  — И что? — удивился он, скрестив руки на груди. — Погоди-ка… Ты что, волнуешься?  — Просто знаю, какие иногда идиоты встречаются. Я отвел взгляд, понимая, что, вероятно, переборщил со всем этим.  — Мне что, у тебя остаться?  — Да. А что такого? Скажешь, что у друга на ночевке. Знал, что он откажется. Знал, что это снова пошатнет наши и без того хрупкие отношения. Знал, что он, вероятно, захочет провести остаток вечера у себя в уютной квартире с семьей, или прогуляться с Сашей, который по неведомой причине начинал меня бесить. Все, что угодно, но только не останется со мной.  — Ладно, как хочешь, — неожиданно согласился Ваня. — Где я спать буду? В комнате родителей?  — Они не разрешают заходить туда, — бодро соврал я. — В моей комнате на раскладушке. Да, я хотел, чтобы он спал со мной: слышать его сопение, знать, что он в порядке, просто провести еще время вместе. Разве можно меня осуждать за такую маленькую ложь во благо?  — Черт! — выругался Ваня, с натуженным лицом пытаясь расстегнуть куртку.  — Что такое?  — Молнию, блять, заклинило.  — Тш-ш, успокойся. Нашел проблему. Я в пару шагов преодолел расстояние между нами. Иван заметно напрягся, особенно глядя на мои потуги с треклятой застежкой. Наконец, резко дернул собачку, мне удалось освободить Ваню из плена. Рыцарь, блять. Я начал стягивать куртку с его плеч, но он отшатнулся, как от огня, и дернулся, чуть не опрокинув свою кружку с недопитым чаем. Я понял его без слов.  — Прости, я позволил себе лишнего. Пойду расстелю тебе место. Потупив взгляд и явно чувствуя себя виноватым, я удалился. «Раздевать его собрался, идиот?» — корил я себя, пока разглаживал вспотевшей ладонью покрывало. Подушку решил одолжить у матери, ибо недавно получил сообщение, что вернуться родители, скорее всего, еще нескоро.  — И я здесь буду спать? — спросил с толикой иронии в голосе внезапно вошедший Ваня. Опираясь на косяк двери и все не убирая сцепленных рук, он изогнул бровь и чуть ухмыльнулся уголком покусанных губ. Черная рубашка плавными линиями обступала его напряженные мышцы, а джинсы того же цвета подчеркивали изящество, вложенное в образ. Я уже откровенно пялился, вгоняя Ивана в краску.  — Д-да, — выдавил я, сглатывая несуществующий ком в горле, — что-то не так?  — Все прекрасно, просто думаю, не убьешь ли ты меня?  — Ты думаешь, я бы не смог этого сделать в спальне родителей?  — Я не услышал «нет», — подмигнул он, подходя ближе и усаживаясь на раскладушку. — Пахнет уютом и… женскими духами?  — Не ревнуй, солнышко, просто подушка мамы. Это «солнышко» давалось мне с огромным трудом, звучало так наигранно и неискренне, будто я нагло врал ему, глядя прямо в глаза. Мне не нравилось врать ему, как и не нравилось то, что я стал слишком уж зависимым от него. Вновь зачесались кулаки, ведь я не мог его даже коснуться. Он избегал этого. И всему виной я. Я, я, я, и только я.

***

Ермолаев посапывал после часового просмотра ленты в соц-сетях. Я ждал, пока он заснет, ведь тогда я бы мог спокойно слушать музыку, не мешая тем самым ему, а ведь этот день был поистине насыщен событиями. Я подкрался к нему, изо всех сил стараясь не тревожить Ваню. От моего опасно близкого дыхания, опалившего лицо Вани, его нос смешно морщился, словно он собирается чихнуть, а ресницы чуть подрагивали. Он отвернулся к стене, и его рубашка немного задралась, а одеяло норовило сползти вниз. Да, я все поправил, и нет, это не был повод коснуться его. Наверное. Музыка в наушниках стремительно сменялась одна за другой. Уже тошнило от каждой песне в моем плейлисте. Я до последнего не хотел включать альбомы, что на репите переслушивают все девчонки. И вовсе не потому, что они казались мне по-детски несерьезными и абсурдными. Как бы ни было странно, они доставляли мне новую порцию душераздирающей боли. Всякая строчка будто была выписана из моей жизни, будто писалась про меня самого. И снова я попался на эту ловушку…

Да, я знаю, мне нельзя тебя любить, Понимаю, но я не могу забыть…

Напевал себе под нос, после чего красноречиво шепнул: «Блять! Как ебучая пятиклассница… Да и похуй».

…твои руки. Под одеждой горячо, Не увидимся еще две недели, Счет пошел…

По щеке влажной дорожкой пробежала слеза. Самая первая, сотканная из страданий, горько-соленая и жгучая. За ней уже не мог скрываться целый поток, прерываемый лишь всхлипами и судорожными вздохами.  — Камиль?  — Блять! — вскрикнул я и закашлялся. — Нахуй пугаешь? Вскоре после испуга сердце вновь забилось в прежнем ритме, и, смотря в его обеспокоенные, потемневшие на несколько оттенков глаза, я снова сорвался.  — Эй, Ну ты чего? Что случилось? Что случилось? ЧТО СЛУЧИЛОСЬ?! ДА Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ, ПРИДУРОК! А ты все не видишь. Ты не хочешь видеть простую истину, продолжая терзать меня и мое сердце. Итак истерзано, остынь! Просто взгляни правде в глаза, заметь все эти взгляды, пойми намеки, услышь главные слова… Да я бы и сам сказал, но трушу. Боюсь любить, потому как вовсе не умею. Мой маленький, наивный и сводящий с ума котенок… Я не хочу делать этим больнее тебе, а лишь хочу подтолкнуть тебя на тропку самопознания и принятия. И мне уже неважно, что ты чувствуешь ко мне; важно, что ты чувствуешь к самому себе. Как только ты полюбишь себя хоть на толику так же, как я люблю тебя, все изменится. Я бы подарил тебе незабываемые чувства, лишь бы ты был счастлив, а потом бы испарился из твоей жизни, будучи мимолетным фантомом, ведь счастливые часов не наблюдают… Но ты не даешься. Мой милый котенок… Только прижмешь — выпускаешь коготки, все зубки показываешь. А мне не страшно. Я привык ко всякому дерьму, и отношение твое ко мне весьма понятно. «Уж лучше умереть» — смеешься, а я улыбаюсь, пряча самую резко-ранившую боль. И это не один случай. 29 шрамов на моей руке напоминают о каждом слове, каким ты резал мое сердце, рвал в клочья душу, вот только, кто тебе позволил? Я сам. Знаю, не отвечай. Хотя, ты и не ответишь, покуда никогда не услышишь этих слов. Они навсегда только в моей голове, и ты даже не захочешь вникнуть. Я же просто урод какой-то. Одноклассник-идиот, бесячая мразь, сволочь и еще черт знает кто. Решай сам, кто я для тебя на сегодня. Только, главное, сам в это не верь. Ты и не подозреваешь, насколько ошибаешься. Не любишь себя, не уважаешь свое же мнение, вечно пытаешься жить в угоду другим, и мне больно смотреть, как ты топчешь свою жизнь, теряя то самое, неизведанное, что когда-то зацепило в тебе и не отпускают даже сейчас. Если ненавидишь себя, то ненавидь меня. Или ты уже?