Любовь с привкусом боли

Я никогда не видел Ивана таким. Походило на то, что он потерял все то немногое, что имел. Он безмолвно шевелил губами, как рыба, не находя от шока нужных слов, он не знал, он не думал, он не надеялся. Все его волнение было мне понятно, но этот его по-настоящему беззащитный вид ввел меня в ступор. Это не было умильно, скорее пугало, настораживало, напрягало. Мне показалось, что он свалиться с ног посередине кабинета, так что я поспешил расспросить обо всем Семена.  — Что случилось? Давай быстрее, он же ебнется сейчас!  — Так ааа… — растерялся Семен, но, увидев мою обеспокоенность вперемешку с нарастающим гневом на самого себя и свою беспомощность, быстро собрался. — Она была в тяжелом состоянии, ее увезли на скорой для полного медосмотра. Сказали, что первым делом в травмпункт.  — ДРКБ? Не дожидаясь даже утвердительного ответа, я сразу подхватил Ваню за руку (иначе он бы не пошел, да, только поэтому) и вывел из класса, а то его бледное лицо напоминало скорее мел для доски.  — Она в травмпункте, возможно, одна, так что прямо сейчас едем разбираться, — еле миновав противную вахтершу, обрисовал картину дальнейших действий я.  — А… что с ней? — с опаской спросил Ваня.  — Ничего такого, пустяки, — соврал я, улыбаясь так искренне, как только мог. Конечно, все куда хуже, чем я могу позволить рассказать, но не хотелось бы, чтобы он начал трястись и задыхаться в паничке. Он вел себя очень тихо. Изредка говорил что-то невнятное и странное по содержанию. То про куртку мимо проходящей девицы, то про серое, характерное для зимы, небо, то про красивый цвет машин. А я думал, что он сам невероятно красив. Как бы Ваня не был бледен или румян, холоден или открыт, весел или печален, всегда оставался нежным, как первомайский бутон позднего цветка. Я любил сравнивать его с цветком. Это как нельзя лучше описывало его настоящего. И, честно, нравилось мне куда больше, чем любая, даже самая изощренная, сексуальная фантазия.

***

 — Кем пострадавшей приходитесь? — без особого энтузиазма поинтересовалась девушка на стойке регистратуры.  — Брат. Старший, — с небольшими паузами после бега сообщил Иван.  — А этот? Она презрительно окинула меня взглядом, будто оценивая, отчего мне стало холодно и колко.  — Это… друг. Мы в одном классе учимся.  — Пускаем только близких родственников, — сказала она и отвернулась к экрану монитора, поправив очки на переносице. Ваня посмотрел на меня и, все еще не прерывая зрительного контакта, ответил, особо не раздумывая:  — Отлично, пустите меня к ней.  — Ну что за проходной двор? Я не понимаю, сегодня что, день открытых дверей? Или она какая-то знаменитость? — она сжала губы в тонкую ниточку.  — Простите, но вот чего я действительно не понимаю: в чем проблема? Почему я не могу к ней попасть?  — Молодой человек, — мямлила она, — с ней приехала женщина, назвалась матерью — я впустила. Потом молодая девушка, якобы сестра — впустила. Вслед еще и мужчина, как мне показалось, пьяный — я уж не стала иметь дело с таким человеком, прогнала. А такой крик устроил, мол, отец, впустить его надо. Вот я и спрашиваю: у вас семейное собрание здесь? Девушка откровенно веселилась, но Ване было не до смеха. Он задумался, вчитываясь в ее лицо, будто искал подвоха или шутки.  — У меня нет сестры, — холодно сказал Ваня.  — И что мне теперь? Плясать? Сказала же — не пущу! Если прям горит — садитесь вон туда, — она указала на оранжевые кресла в дальнем углу, что вообще не освещался, — и ждите. Выйдет та женщина, поговорите. Сами разбирайтесь, кто есть кто. Я в семейные психологи не нанималась. Девушка окончательно поставила точку в диалоге. Я подивился тому, откуда в ней столько наглости и грубости, а потом вспомнил, что живу в России. Ваня не находил себе места. Он мерил шагами коридор, мечась из угла в угол. Мне просто хотелось, чтобы это закончилось. Не то, чтобы атмосфера в детской больнице нагнетала или пугала, нет. Больниц я уж точно не боялся, а яркие оранжевые стены, милые картинки животных, наклейки на стенах скорее вызывали приступ рвоты. Мне было страшно смотреть на Ивана. Такой дерганный, сумасшедший, немного поебанный жизнью… Я хотел прижать его к себе, шептать успокаивающие слова на ухо, пригладить его волосы и чмокнуть в висок, но не имел права. Это казалось мне неправильным даже сейчас, когда он как никогда прежде нуждался в поддержке. Или нет? Он всегда был самодостаточен, всегда справлялся со всем сам, так что я бы выглядел очень нелепо со своей нарочито-вежливой заботой. Прочитать его было невозможно: за этими глазами скрывалось гораздо большее, чем я мог бы предположить. Лицо его часто выражало противоречивые эмоции, колебалось от выражения тревоги до полного равнодушия.  — Сядь уже, — тяжело вздохнул я, когда голова начала ходить кругом.  — Как я могу просто сидеть, когда Рената с моей матерью и еще какой-то теткой непонятно где?! — прикрикнул Иван.  — А чем ты ей поможешь? Ваня остановился тупо посмотрел на меня и, наконец сел рядом со мной, но все же через одно сидение, сохраняя дистанцию. Но спокойно просидел он недолго. Его нога тряслась, а рук коснулся легкий тремор. Я подсел, вопреки всем его попыткам отдалиться, и положил руку на бедро, немного приглаживая. Старался не уловить его взгляда, хотя чувствовал его пытливый оновый. Вдали, среди общей суеты и шума послышался детский возглас:  — Ваня! Девочка с двумя забавными хвостиками приникла к Ване своим маленьким тельцем, зашипела от боли, но брата не отпустила. Ермолаев заулыбался, глядя на это чудо и тоже прижимая к себе.  — Ната, это мой друг — Камиль. Камиль, это моя сестренка — Рената. Девочка спряталась за Ваню, поглядывая на меня исподтишка. Ване было смешно, но лишь до поры до времени. Какая-то женщина в темном одеянии со спутанными сальными волосами и размазанной бледно-розовым пятном, некогда красной, помадой стояла в стороне, наблюдала и разговаривала с рядом стоящей более опрятной девушкой. Стоило Ване посмотреть в ее сторону, она стремительно подбежала к нему, раскрыв объятия.  — Больно, мама! — закричала Рената, когда ее тоже загребли в охапку.  — Что с ней случилось? — грубо спросил Иван.  — Слушай, сынок, если кто и спросит — она упала, — понизив голос и воровато оглянувшись, сообщила мать.  — А на деле? Что с Ренатой?  — Сказали перелом и пара ушибов, ничего серьезного.  — В последний раз спрашиваю, как так получилось?  — Знаешь, бывает иногда, что человек злиться, и его эмоции часто выходят нару…  — Это все твой Саша? Сука, опять он??! Блять, мама! Почему ты ничего не сделала?  — Сын, она это заслужила. Она нагрубила отцу!  — Саша ей не отец.  — Но теперь все по-другому. Если бы Вова не ушел, было бы иначе, уж поверь.  — Черт, ты серьезно? Твоя дочь пострадала от рук этой мрази, а ты и рада. Женщина, особо не церемонясь, влепила Ване пощечину. След от руки тут же покраснел. Я было вскочил, чтобы сделать хоть что-то, но Ермолаев жестом остановил меня.  — Не вздумай называть его мразью. Ты такой же подонок, как и твой отец. И вырастешь таким же жалким, грязным ублюдком, — она презрительно сощурила серые глаза. — Может, я не хочу, чтобы она была моей дочерью? Я посмотрел на ничего не подозревающую Ренату, которая явно не понимала, что речь идет о ней. Та самая девушка подошла к ней и взяла на руки.  — Я не верю, что ты говоришь о Ренате. Не хочу верить. Ты… Блять, уходи. Уходи к своему Саше вместе с этой девушкой. Просто уйди, прошу. Но оставь мне Ренату. Я не позволю ее у меня забрать.  — Она моя дочь, смирись. А ты просто подросток.  — Я сказал вали отсюда!  — Слышь, мелюзга, да я тебя прибью, если захочу, так что думай, с кем разговариваешь. Она схватила Ваню за куртку, приблизив к лицу. Ее обезумевший взгляд говорил лишь об одном: лучше ее не трогать. Ваня отпрянул, пытаясь вырваться из цепкой хватки.  — Прошу, остановитесь, мы же в детской больнице, — жалко произнес я, стараясь, чтобы мой голос стал увереннее.  — Ты еще, блять, кто? Лер, это все больше походит на неудачный спектакль, пошли отсюда.  — А Рената? — беспомощно молвила девушка.  — Да черт с ней, с этой Ренатой. Дамы, если и можно их так назвать, спешно покинули здание под равнодушные взгляды людей, требующих «хлеба и зрелищ». Ваню тоже не сильно волновал их уход. Он поднял выпавшую из рук матери бумажку, прочитал корявым почерком написанный диагноз и сжал так сильно, что бумага утратила товарный вид, приобретая трещины.  — Она обманула. Снова, — констатируя факт, а не удивляясь, сказал Ваня. — Перелом двух ребер, плечевой кости, трещина в берцовой кости и правой лопатке, ушиб и, вероятно, гематомы. И что теперь делать?  — Это правильный вопрос. Но стоять в стороне мы тоже не можем. Давай решать проблемы по мере их поступлений. Сначала мы разберемся с ее переломами, потом уж все остальное. Я попытался сделать ударение на слове «мы», чтобы он понимал, что не остался один в этом кошмаре. Ваня кивнул и направился к лестнице на второй этаж.  — Откуда ты знаешь куда идти?  — Я не раз ломал себе руки. И часто не по своей воле. Мы беспрепятственно прошли в кабинет, где пахло гипсом. Доктора живо засуетились вокруг Ренаты, попутно расспрашивая нас.  — Как так получилось? — спросила одна из них, читая справку. Ваня не знал, что сказать. Правда или ложь — непонятно, что из этого большее зло.  — Я упала, — тихо произнесла Рената в ответ явно наказ матери. Доктор недоверчиво посмотрела на нас, но, видимо, такой ответ ее удовлетворил сполна. Российская медицина, тут ничего не скажешь.

***

Выйти мы смогли лишь через час. Ренату, казалось, всю обмотали бинтом и выдали костыль. Мне это показалось немного неправильным, потому что у нее проблемы и со спиной, поэтому опираться на костыль было бы травмоопасно, а учитывая еще и перелом руки… Но кого это вообще волновало?  — Я предлагаю ее не нагружать, пускай лучше полежит спокойно. И у нас еще уроки идут, придется отпрашиваться.  — Ты думаешь, при таких «ответственных» родителях она не бывала одна дома? Ничего страшного, до четырех посидит. Правда? — спросил он с особой теплотой в голосе, обращаясь к сестре.  — А ты скоро вернешься?  — Конечно! Еще и подарок принесу за то, что ты такая смелая у меня. Рената подпрыгнула от радости, и ее хвостики качнулись из стороны в сторону. У меня не было ни братьев, ни сестер, так что я понятия не имел, какого это — заботиться о ком-то мелком. Мне казалось, что это лишняя морока, но Ване это нравилось. Более того, он любил Ренату так, как не любил больше никого. Мне стало немного обидно из-за этого. Даже ревниво. Но, признаться, она достойна любви Ивана. Я вот не достоин. А она — да. Рената плюхнулась на раскладушку, временно принадлежащую Ване, и потянулась ручонками к брату. Они обнялись на прощанье, и Иван что-то шепнул ей на ухо, на что она рассмеялась.  — Эй, что ты ей сказал?  — А это наш маленький секрет! Да ведь, Ната? — он прислонил палец к губам и подмигнул ей. Та повторила его жест.  — Пошли уже, интриган.  — Теперь еще одна проблема: Семен. Я понятия не имею, как еще ему сказать, что мы не можем быть вместе.  — Ты гей? — в лоб спросил я, тем самым застав его врасплох.  — Ну… да. Но разве это имеет значение? Я не могу встречаться с изменщиком. Да и он боится своих чувств, не хочет их признавать. Мне такого не надо. Он сделал затяжку, а я лишь промолчал. Я не знал ситуацию в деталях, и все мое впечатление о ней складывалось из слухов и рандомных вбросов в диалог. Но Ермолаев от меня ответа не ждал, так что мы молча дошли до класса, долго не решаясь войти одновременно, но потом все же плюнули на это.  — Вань, ну теперь-то мы можем поговорить нормально? — спросил Семен, все больше прижимаясь к Ване, отчего во мне вскипала злость.  — Мы по-моему итак поговорили. Я все сказал.  — Ну Вааань, — протянул он, положив руки на его плечи и обнимая за шею. — Только вспомни, как хорошо нам было вместе. Ты разве не хочешь это вернуть?  — Я в стрессе пиздецком, а ты даже не удосужился спросить, как там Рената. Тебе насрать. Всегда было и будет. И к тому же, ты мне изменил. Я не могу такое простить, — ответил он, убирая его ладони.  — Блять, это был мимолетный порыв, люблю-то я тебя. И не ори так, все же смотрят.  — И сейчас, в такой момент, ты думаешь о том, как бы кто не узнал, что ты гей. А что такого? Ты стесняешься меня? Об этом надо было думать, когда ты кувыркался с Айзатом, а сейчас уже ничего не исправишь, и от «позора» не отмыться. Меня тошнит от всей этой ситуации. Это низко. Даже для тебя. В голосе Вани звучала накопившаяся обида, ставшая горьким воспоминанием. Голубые глаза утратили яркость и заблестели от наступившей влаги. Ваня ей не противился, а я не мог просто стоять и смотреть, как Семен уничтожает его изнутри.  — Сем, ты прихуел.  — Че сказал?  — Если ты изменил Ване, ты отвратителен. Мне плевать, при каких обстоятельствах это было, потому что это не имеет значения. Никто не заслужил засыпать ночью, думая, почему отношений с ним было недостаточно. Ваня больше не мог это вытерпеть и выбежал из класса. Я его за это не осуждал. Не могу и представить какого это — видеть лицо изменщика каждый день и вспоминать о проведенных ночах вместе. Как ни странно, мне самому было больно думать, о совместных ночах Вани и Семена. Я нашел Ваню в туалете на подоконнике. Он прижимал к себе колени и даже не стал вытирать слезы, когда увидел меня. Уже настолько все равно. Я уселся рядом и пытался выловить в его взгляде готовность к разговору, но таковую не обнаружил.  — Я не хочу все это чувствовать. Эту боль в груди, — он ударил себя в грудь, словно от этого станет легче. Потом еще и еще. Но так и не смог изгнать боль.  — Перестань, так лучше не станет. Мы пройдем через это. «Мы» — как громко и пафосно сказано. Я же знал, что ему придется это проходить в одиночку, потому что мы никогда не станем близки.  — Станет! Еще как станет! Жаль, что только на время… Потом все вернется на круги свая. Мать меня ненавидит, отец… Да я даже не знаю, кто мой отец! До смешного доходит. Если бы не Вова, я бы вообще без отца был, потому что нахер никому не сдался, а все потому, что… Я заткнул его поцелуем. Решил, что не надо ждать идеального момента, потому что идеальных моментов не существует. Для поцелуя, признания, расставания — их нет. Есть только сам момент, и планировал им насладиться. На его губах до сих пор оставался вкус «Парламента», такой знакомый мне. Я думал, что заслужил удара в челюсть по крайней мере, но Ваня со мной согласен не был. Он жался мне навстречу, будто искал утешения. Его веки прикрытые дрожали, а по телу прошли мурашки. Я не закрыл глаза, потому что впервые видел его лицо так близко. Вглядывался в каждую черточку, сохраняя в памяти, скользил руками по его спине, очерчивая круги и все не мог понять — это мне снится или все по-настоящему. Нет, Ваня бы точно меня оттолкнул, а это не Ваня. Он давно потерялся, и теперь над его телом властвовали эмоции. Но все же, как бы то ни было, я хотел растянуть момент. Вопреки всем подростковым книжкам, поцелуй не длиться вечность. Это лишь несколько секунд, когда ты можешь осуществить все то, о чем мечтал. А секунды проходят быстро, ты и не заметишь, когда вновь придется возвращаться в реальность. «И это для тебя должно быть счастьем», — хочется сказать ему. Так должно оставаться дальше. Он слишком много боли испытал в этой тесной клетке. Его нужно защитить от его непроглядной темноты. От его внутренних демонов. Может, это неправильно, но так будет лучше. Не для себя самого. Для него. Лишь бы он не страдал еще больше. Есть вещи, которые нас очень ранят. Но у нас нет возможности изменить это, и приходится жить дальше и терпеть эту боль внутри. Я не мог помочь Ване, но мог быть рядом. Быть с ним. Просто быть.