А закаты алые.

      Арсений Сергеевич вышел из дома в ночной тихий двор, все еще до конца не принявший то, что сделал. Вернее, то, что мог сделать. Мозг не мог сформулировать ни одной четкой слаженной мысли, лишь бесконечный поток ругательств и неподавляемая злость на самого себя, которая чуть ли не заставляла волосы на голове рвать. Какая горькая ирония - Попов, привыкший уже много лет держать все под контролем, не сумел удержать контроль над собой. Можно было бы свалить это на попытку найти утешения своим душевным терзаниям, что на протяжении всего дня особенно сильно грызли его; на алкоголь, пить, к слову, старшина никогда не умел; или на того же самого Антона, общение с которым, кажется, уже переходит все возможные условности и ограничения. Нездоровая хрень, которую следовало бы пресекать еще с самого первого дня, а не сближаться с мальчишкой все больше и врать себе, что это в порядке вещей и ничего лишнего между ними не происходит. Доигрались, короче говоря. Настолько, что один теперь до смерти напуган, а другой чувствует себя озабоченным кретином. Возможно, это имело бы смысл, если бы Шастун не был подчиненным Арсения, если бы они не находились на фронте в военном положении, если бы у старшины не было личных открытых ран в душе, в попытках спрятать которые он уже потихоньку теряет голову. Наличие всех перечисленных факторов делает сложившуюся ситуацию неправильной и недопустимой. Арсений Сергеевич подумал о том, что надо бы держать себя в руках, пока все не зашло необратимо далеко.       Попов покидает двор своего дома, с трудом подавляя в себе желание сломать невысокую деревянную оградку, дверцу которой захлопывает за собой. Злость, плещущая в венах, практически мгновенно выветривает из них весь выпитый алкоголь. Казалось, если сейчас хоть кончиком пальца прикоснуться к мужчине, можно получить смертельный разряд тока. Он почти вслух матерится, когда тяжелыми шагами направляется в сторону казармы и пытается себя успокоить тем, что ему просто нужно отдохнуть, а завтра на свежую голову все обдумает и если не сумеет что-то исправить, то хотя бы постарается сделать все, чтобы подобных порывов в нем не возникало впредь. Мужчина и не обратил бы даже никакого внимания на дежурный пост около лагеря, если бы буквально краем глаза не узнал стоящего на карауле Диму. И все бы в порядке, да только не его же очередь… Арсений точно это знает, он лично составлял график дежурства и всегда отмечал ночные смены зенитчиков. Твою мать, в этом лагере хоть что-то может идти по порядку или нет?! - Позов! - с яростью кричит командир, ускоряя шаг к солдату. Тот весь вздрагивает, испугавшись внезапного оклика, чуть ли не роняя винтовку из рук. Парень с ужасом поворачивается к подошедшему старшине и смотрит на него, как трусливый ребенок на медицинский шприц. В потемках не слишком отчетливо видны черты лица Арсения, но по интонации его голоса вполне передает раздражение и какую-то суровую озадаченность. Прежде, чем зенитчик успел как-то отозваться, Попов спрашивает его: - Ты что здесь делаешь? Сегодня смена Матвиенко.       Перед глазами Димы на пару секунд промелькнула картинка, как Сережа сегодня вечером попросил подменить его, чтобы сбегать на станцию. Вообще, Матвиенко не часто так делал, но периодически все же менялся с товарищами сменами, а потом также выходил за них. Обычно Арсений Сергеевич не делал ночных визитов в лагерь, поэтому такую маленькую схему солдатам вполне просто удавалось проворачивать. Вот и сегодня Позов никак не ожидал увидеть командира до рассвета, собственно, и оправдания никакого у парня для него не было. Пришлось судорожно импровизировать. - Товарищ старшина, мы… поменялись с ним, - промямлил мальчик слишком уж неуверенно, на что Попов нахмурился, явно ожидая пояснительного окончания фразы, но ее не последовало, поэтому уже теряя терпение, он грубо воскликнул: - В честь чего это? - Дима хотел бы сейчас сквозь землю провалиться. От шока и страха он онемел. Но по гамме эмоций на его лице Арсений уже начал догадываться, что что-то не так. К сожалению, Позов совершенно не умел врать, поэтому его ответ прозвучал чересчур неубедительно: - Он… н-не хорошо с-себя чувствует… п-п-поэтому попросил сегодня вы-выйти за него… - солдат не узнавал собственный голос от волнения. Было бы на улице светло, старшина увидел бы, как все лицо зенитчика нездорово побледнело. - Позов, где Матвиенко? - настороженно спросил мужчина, проигнорировав нелепость, которую выдал мальчик. Его глаза подозрительно сощурились, а тонкие губы нервно поджались. С болью проглотив слюну, Дима, не мигая, проговорил тихо: - В казарме… - лгать было страшно. Лгать руководителю страшнее вдвойне. Особенно, когда прекрасно осознаешь, что он не верит ни единому слову. - Да что ты! - театрально вспыхнул командир, постепенно выходя из себя. - А если я туда сейчас зайду? - он сделал шаг к Позову, отчего тот даже неловко пошатнулся, чувствуя, как очередной пот скатывается по коже. Более что-то выговорить у него не получилось. Все слова как будто потерялись, а Арсению Сергеевичу достаточно быстро надоела эта молчанка. Резко приблизившись вплотную к солдату, он моментально хватает его за воротник и чуть тянет вверх, заставляя привстать на носки. Глаза Димы в этот момент кажутся больше, чем вся голова. Он почти готов потерять сознание, когда мужчина шипит ему прямо в лицо: - Последний раз спрашиваю: где он?! - у него уже не остается сомнений, что от него что-то скрывают. А для мальчишки это было последней каплей, он окончательно теряет последние крупицы самообладания и даже сам не понимает, как сознается: - На станции…       Позов мысленно извиняется перед товарищем, боясь даже представить, что теперь будет. Попов еще немного удерживает парня в грубой хватке, а потом рывком отталкивает от себя. Мужчина почему-то даже не пытается выяснить, что Сережа там делает, а вместо этого молча выхватывает винтовку у Димы, на месте перезаряжает и последний раз бросив на солдата сердитый твердый взгляд, разворачивается и стремительно удаляется в темноту, прямо в сторону железнодорожной станции… «Я буду тебя помнить, Серый…» - про себя произносит Позов, провожая глазами фигуру командира.       Когда Попов пробирается по ночной густой чаще, сохранять спокойствие у него с каждой минутой получается все хуже. Ему уже всерьез начинает казаться, что эта троица соревнуется между собой, кто быстрее доведет его до белого каления. Пока однозначно и не скажешь, кто из них лидирует, но нервов определенно не хватает. Что опять за секреты? Они издеваются что ли?! Что еще нужно сделать, чтобы отучить этих засранцев хранить тайны от командира?! Старшина и так был на взводе, поэтому сейчас, направляясь по следам Матвиенко, сомневался, что вообще хочет слышать какие-то объяснения, просто прикончить несносного мальчишку и на одну головную боль будет меньше! Ну в самом деле, один Господь только видит, как уже осточертели ему эти игры в кошки-мышки… С самого начала же знал, что ничего путевого с малолетним взводом не выйдет, за ними просто невозможно уследить! Ну что еще, на цепь посадить что ли?! Едва ли Арсений Сергеевич надеялся, что эта череда косяков когда-нибудь законится, но все же в чем дело на этот раз, узнать нужно. И не дай бог Сережа хоть вздумает соврать…       Чтобы добраться до приезжего двора станции потребовалось пару десяток минут, Попов справился бы и быстрее, если бы была более хорошая видимость. Честно сказать, нервы уже были на пределе. Остановившись возле высоких железных ворот, прямо напротив выхода, мужчина притаился за высоким стационарным фонарем так, чтобы свет не падал на него и с первого взгляда заметить его фигуру было нельзя. Принялся выжидать. Если Матвиенко еще здесь, то кроме как центрального, выходов у него больше нет, так как все черные входы на ночное время запираются, да и у забора только одна дверца. На всякий случай старшина решил, что даже если не застанет солдата сейчас, то непременно побеседует с ним утром. Возможно, это будет последний разговор Сережи. Тем не менее, куда больше Арсению Сергеевичу хотелось поймать его, как говорится, с поличным. Чтобы не смог увильнуть или придумать какую-то отговорку. Вообще, предположений, что зенитчику потребовалось ночью на станции не было. Но факт того, что это скрывали от Попова, наталкивало того на некоторые опасения. Оставалось лишь надеяться, что у этого паршивца хватило мозгов не передавать информацию на вражеский фронт. Ну а что? В опасное время живем, доверять нельзя никому.       Чем дольше старшина об этом думал, тем больше росла его тревожность. Он подумал о том, что если на деле все окажется самым неприятным, мягко говоря, образом, то тогда выходит, что у него весь взвод - предатели. Явно ведь знали об этих похождениях, прикрывали. И Шастун, получается, тоже..? От последней мысли пробежал холодок по коже. Так, нет, делать поспешные выводы определенно плохая идея. Да и какой из Антона предатель? Маленький, милый, с по-детски наивными глазами и кожей бархата нежнее… Впрочем, что-то далеко старшину занесло. Он постарался отбросить все лишние предрассудки и не накручивать себя раньше времени. Нужно просто во всем разобраться. Было бы оно так просто, конечно…       Через еще какое-то время центральная дверь станции все-таки отворилась, с ее крыльца торопливо спустился Матвиенко. Арсений Сергеевич, заметив солдата, сделал еще шаг назад и навострил ружье. Как и ожидалось, Сережа, не заметив ничего необычного, направился к выходу. Когда он пересекал ограждение, Попов даже дыхание затаил и сосредоточенно наблюдал за парнем, поджидая удобный момент. Зенитчик очевидно спешил вернуться в лагерь и чуть было не проскочил мимо командира, однако тот все же успел одним быстрым движением выскочить перед мальчишкой и буквально в полтора метрах от него выставить в боевой позиции дуло винтовки. - Далеко собрался, дезертир?       Казалось, Матвиенко аж физически почувствовал, как его душа упала куда-то в пятки. Он замер на полушаге, не зная, чего боится больше: ствола заряженного автомата, направленного прямо в его голову; или так внезапно появившегося на пути старшину. Черты смуглого лица застыли вместе со всем телом. Лишь рефлекторно Сережа медленно поднял руки вверх, расправляя трясущиеся ладони. Парень хоть и жутко занервничал, но почему-то не смог отвести взгляд, устремленного прямо в ледяные глаза Арсения, который, похоже, действительно мог бы не поведя бровью, выстрелить в своего подчиненного. - Арсений Сергеевич, - слегка хриплым от шока и испуга голосом произнес Матвиенко, - я все объясню. - Не сомневаюсь, - не опуская ружье, безэмоционально отозвался мужчина.       Как зенитчик привел командира в маленькую каморку станционной смотрительницы, Сережа уже помнил смутно. По пути он попытался что-то рассказать о Никите и о том, как он здесь оказался, но речь его была сбивчивой и слабо выстраивалась в четкое повествование. Все обрывки информации, слетевшие с губ парня, собрались воедино лишь тогда, когда уже как пять минут Арсений Сергеевич озадаченно смотрел на темноволосого худенького мальчика лет шести, что стоял перед мужчиной босиком на прохладных деревянных половицах, в белой немного помятой пижаме и с до невозможности любопытными карими глазами. Взгляды старшины и ребенка были очень похожи в этот момент, - непонимающие, растерянные, но при этом изучающе оценивающие. - Это мой брат младший, я к нему ходил, - наконец, более-менее придя в себя, смог объяснить Сережа даже не смотрящему в его сторону мужчине. Парень подошел к мальчику и приобняв того, за плечи, немного наклонился. - Никита, это мой командир Арсений Сергеевич. Помнишь, я рассказывал? - насколько позволяла дрожь в голосе мягко пояснил солдат. Мальчишка удивленно приоткрыл рот, то ли в изумлении, то ли в восхищении, но встреча с Поповым явно произвела на него большое впечатление. Матвиенко-младший резко встрепенулся и подбежал ближе к все еще начинающему осознавать действительность Арсению. - Товарищ старшина! - взволнованно и по-детски серьезно обратился он и приложил маленькие тонкие пальчики к правому виску, подобно военному, отдающему честь главнокомандующему. - Возьмите меня тоже на войну! Меня Сережа стрелять даже научил, я умею, честно! Могу даже показать, хотите? - залепетал тоненький еще непрорезанный голосок. Попов, не ожидавший такого громкого заявления от ребенка, на секунду вздрогнул, так и глядя молча на юного храбреца, который, на удивление, смог ввести мужчину в задумчивый ступор. - Папа! Папа! - малыш подбежал к родителями, что заставило тех отстраниться друг от друга и обратить внимание на сына, который встал между ними, лицом поворачиваясь к отцу. - Возьми меня с собой! Я тоже хочу сражаться с врагами, я даже стрелять умею, честно-честно!       Голос родного сына сам по себе прозвучал в голове, прокручивая воспоминание, как кинопленку. В этот же момент Арсений Сергеевич ощутил, как что-то болезненно кольнуло внутри. Возникшее чувство дежавю, кажется, несколько даже спугнуло командира. Вся ранняя злость и решительность испарились, будто и не было. На их месте образовалась какая-то звенящая горькая пустота. - К пустой голове руку не прикладывают, - тихо и спокойно произнес Попов Никитке, возвращаясь из своих видений прошлого, а потом перевел взгляд на стоящего в стороне Сережу и с укором добавил: - Правда, твоему братцу это не мешает. Скажи мне честно, ты больной? - абсолютно серьезно спросил он у зенитчика. Тот весь замялся и хотел было уж затараторить какие-то оправдания, но внезапно в разговор встрял недовольный голос пожилой смотрительницы, что все это время молчаливо сидела на краю расстеленной койки: - Давайте вы на улице разберетесь? Никите уже давно спать пора.       Впрочем, обоим ничего не оставалось, кроме как тактично извиниться перед женщиной и покинуть каморку, не смея больше тревожить ни ее, ни мальчика. Выйдя с территории станции, Арсений Сергеевич ускорил шаг, даже не оглядываясь на пытающегося догнать его Сережу. - Товарищ старшина! - крикнул он ему вслед в надежде, что тот хоть немного замедлится, но командир упрямо игнорировал все оклики, и обратить на себя внимание Матвиенко смог лишь когда выровнился с ним на бегу. - Извините, пожалуйста, что не поставил вас в известность… Я боялся просто, что… - но договорить мысль ему не дали. Попов резко останавливается и поворачивается к подчиненному, пронзая того стальным взглядом. - Я даже комментировать это не хочу! - криком перебивает он. - Ты..! Ты… - на эмоциях восклицает мужчина, пытаясь подобрать слова, которые бы хоть частично передавали все, что он думает о поступке Сережи, - ты фантастический идиот! - в итоге выдыхает он. Парень виновато опускает голову, позволяя себе лишь украдкой поглядывать из-под бровей на пылающего в гневе руководителя. - Ты бы еще всю семью на фронт притащил! Нет, ну надо же додуматься! - В том-то и дело, что я не знаю, что с моей семьей! - не выдерживая, отчаянно вопит Матвиенко. - Мне не с кем было его оставить. Командир, прошу, поймите меня… - уже тише произнес зенитчик, обращая на Попова до боли жалостливый взгляд, который, на самом деле, говорит больше, чем все произнесенные слова. Наверняка, Арсений мог бы войти в его положение, если бы не был до одури разозлен и вымотан всеми этими нервами. - А ты понимаешь, что я на тебя уже военное преступление надумал?! - не унимаясь, с яростью твердит он. - Это не благородство с твоей стороны, Матвиенко. Это безответственность! - и вновь ускоряется, намереваясь как можно скорее избавить свой взор от бестолкового мальчишки.       Однако мужчина не успевает и тройку метров пересечь, как среди открывающихся впереди деревьев замечает темный силуэт. Это заставляет остановиться на месте, пытливо вглядываясь в сумрачную даль. Попов абсолютно уверен, что ему не показалось. За десятки лет службы его подводило все, что угодно, но зрение - ни разу. Стычка с Сережей словно по-волшебству стирается из памяти и теперь все внимание мужчины сосредоточено исключительно на рассмотрение окрестности. Парень тоже останавливается за спиной старшины, правда, совсем не понимает, в чем дело, но боится и звука проронить, чтобы не нарваться на очередную грубость. Арсений медленно начинает отходить в сторону, попутно утягивая за собой Матвиенко, который нехотя, но все же поддается. - Командир, в чем дело? - все-таки решается спросить он, на что мужчина только приставляет указательный палец к губам, призывая помолчать. Они останавливаются лишь тогда, когда Попов приводит их обоих к высоким зарослям, что простираются в чуть меньше десятка метров от станции. Мужчина вновь неотрывно смотрит в глушь и спустя несколько секунд опять замечает движение среди самых близких к ним деревьев. Сомнений больше не остается - рядом кто-то есть. Вообще, это, конечно, может быть кто угодно. Какой-нибудь потерявшейся деревенский гуляка или же кто-то из работников железной дороги, но Арсений Сергеевич привык все в своей жизни проверять. И это исключением не стало. Не поворачиваясь к притихшему за спиной Сереже, он вполголоса обращается к нему: - У тебя бинокль с собой? - солдат, больше не задавая лишних вопросов, тут же начинает рыскать по карманам своей формы в поисках названного предмета и вскоре действительно находит его, передает старшине.       Попов сосредоточен и тверд в своих дальнейших действиях. Он направляет окуляры бинокля в подозреваемую область, пытаясь взять наиболее четкий обзор. Проходит пара тревожных безмолвных минут, Матвиенко почти не шевелится, ожидая… чего-то. Наконец, в объективе старшине удается засечь те самые фигуры, мужчина старается разглядеть их приметы и вскоре узнает на одежде людей ненавистную символику. - Двое… - протягивает он вслух, но от этого Сереже понятнее не становится. - Что двое? - почти шепотом спрашивает он. Арсений убирает бинокль, подготавливает ружье к прицелу и через плечо поясняет мальчишке: - Фашистов двое. Метрах в пятидесяти отсюда.