Писанное пером и цветами

      Это было холодное утро, ничем не отличающееся от полудня и вечера. Всё так же холодно, так же мрачно и дорассветные шесть часов от начала суток делали улицу ещё более неуютной. Раскидавшиеся, будто на простыни, холодные и негостеприимные переулки могли послужить разносчиками различной заразы, начиная от лисьего бешенства, заканчивая стафилококком. В целом, туда никто не заходил, особенно в «междулесье».       В так называемом «междулесье» промышляли продажей легких наркотиков, по типу травки. Именно эта часть города считалась самой грязной, опасной и ущербной. Люди, жившие на этой окраине в живописных началах гор и водохранилища, были, наркоманами, или просто очень бедны. Пиная попадавшиеся под ноги камни, я всё оглядывался по сторонам, да поправлял капюшон и шапку, чтоб никто из здесь обитавших не обратил на меня внимания. Огромное количество взглядов из низких полуразрушенных саманных домов, деревянных изб, что строены ещё при царе горохе, были направлены в мою сторону. Я слышал шорохи, перешептывания, но не обращал на них внимания. Стараясь не заглядывать в кусты, где возможно будут валяться наркоманы под кайфом со шприцами в руках, я смотрел прямо на темные очертания горы, что гордо возвышалась над водохранилищем и маленьким полесьем. Желтый цвет смешивался с сизым, что предвещало скорый рассвет. Спускаясь по узкой тропинке и переходя через расшатанный мостик над речкой-вонючкой и зарослями камышей, я всё-таки дошел до глинистого берега пруда, который назвать «водохранилищем» язык не повернется. Желтый ободок рассветных лучей становился ярче, окрашивая бархат лесов и полей в розоватый оттенок. Сев на берегу водохранилища, я наблюдал, как утки идут к глади ещё прохладной воды, как далекие сосны покачиваются от ветра, как солнце встает из-за долины давно уснувшего вулкана и греет влажную после дождя и холодную после ветра землю. В этих краях весна переменчива, непостоянна и коротка. Солнце начинает жарить в мае, а прекращает только к середине октября. Хотя, что уж говорить о зиме: снег падает раза три и тает через день. Наверное, в «Июле» возможны только лето и недовесна, длящиеся по полгода. На противоположном берегу ходит парень с фотоаппаратом. Небольшой силуэт двигался по округу водохранилища, минут через десять будет тут. Достав из рюкзака бутерброд и чай, принялся завтракать. Фигура постепенно приближалась, а время будто остановилось. Солнце будто перестало двигаться верх и звуки замолчали. Или глаз меня подводит, или я окончательно ослеп, но этот молодой человек похож на того, что был в библиотеке. − Здравствуй, Коля, − да, это был тот самый… Сигма, кажется, — чего в такую рань тут делаешь? − Люблю спокойную обстановку и здесь красивый вид, − смотрел прямо в серые глаза. Он изучал детали моего образа, можно сказать, откровенно пялился, будто у меня на теле была опухоль, разрастающаяся прямо на глазах. Сев рядом, посмотрел в небо: очевидно, о чем-то задумался, но быстро перевел взгляд на меня. – А вы что тут делаете? − Люблю фотографировать природу, − его взгляд пробежался по выпирающим из-под шапки и капюшона прядям непослушных волос, останавливаясь на моем лице. Как только пришел собеседник, то я перестал есть, держа бутерброд в руках, − ты учишься в школе? − Да. − Сегодня ещё увидимся, тыковка, — аккуратно провел рукой по моим волосам и зашел за спину. Когда я хотел спросить, что за «тыковка», то понял, что его и след простыл. На волосах остался странный запах… тыквы? Как иронично. Вообще, встретив Достоевского, я подумал, что от него веет потусторонщиной. Так вот, про Федю я молчу, но этот странный парень – это что-то с чем-то. Кое-как запихнув в себя остатки бутерброда, я пошел к Ивану. Ха, а куда ещё идти, кроме как, к человеку, умеющему хорошо готовить? Ладно, хорошо готовить - я переборщил, так как его диетическая стряпнина с протеином напоминала пожеванную резину (вот и нашлась причина похудения Александра). Но в чем я уверен на 100% — в его оладушках и мясе под сыром — это амброзия, которую вкушали греческие боги. В отличие от своих друзей, я не умею готовить, ну, минимум гречку сварить да овсянку запарить. Только нога ступила на улицу с говорящим названием «Солнечная», я почувствовал, как спину стали греть первые лучи солнца. Поправив лямку рюкзака, в конце концов, снял капюшон. Пробираясь даже под камни, лучи медленно согревали дорогу. Низкие полуразваленные «мазанки» переходили во вполне приличные дома. Многие деревья будто прятались от назойливого солнца под раскидистые склоны южных гор, создавая больше тени на тёмно-зелёных пучках травы. Небо светлело, как и вся округа. До дома Ивана минут пятнадцать, если не меньше. Где-то на полу лысых ветках прозвенела мелодия соловья, которому подпевал тихий шелест травы и рыжая кошка, сидевшая на клумбе. Прикрыв глаза, вдохнул свежий воздух: ненавязчивый аромат подснежников, весны и свободы. Эта тонкая нотка довольно острого запаха присутствовала в каждом углу города: нигде я не чувствовал подобное, даже в Кафе, находящейся всего в сорока километрах от «Июля». Незаметно и очень быстро я дошел до Гончарова, войдя в дом, я застал друга на пороге. − Блять, Колян, ты можешь предупреждать перед приходом? – говорил недовольно и раздраженно, − я уже в магаз собрался. − Прости, давай с тобой схожу? − Ничего не клянчить, — выпрямившись и сделав максимально гордый вид строгой мамы, он всё равно выглядел мило, а ещё и низкий рост… Боги, он до си пор считает, что выглядит грозно. Весь час я и Вантуз сидели у него дома. За просиживанием штанов нас застал Пушкин. Войдя в дом без стука, Саша сразу пошел на кухню. Честно, иногда кажется, что дом Гончарова – проходной двор. За нарезкой докторской колбасы его застал хозяин дома и заставил приготовить салат из овощей. Кажется, я нашел ещё одну причину резкого похудения Саши. И, зная его, он не ослушается Ваню и будет строго соблюдать диету. Телефон завибрировал. Войдя в любимую соцсеть после её обновления, забыл, как пользоваться телефоном и, кажется, резко полюбил немцев, а особенно Альцгеймера. Наконец найдя как зайти в свой профиль, стал разбираться, что ещё добавили. Только после полной штудировки обновлений зашел в сообщения.

Фёдор Достоевский

Ф: ты почему не сказал, что уйдешь ночью? Н: оу, наш Феденька волнуется ~~ Ф: нет Н: да Ф: мне идти к Ване? Н: а ты сейчас под моим домом? Ф: да Н: оу, я польщен, мсье ~~ Ф: я к Ване Н: да-да, иди, чмоки-чмоки :* Тем временем Ваня и Саня уже чуть не подрались за палку колбасы. Как голодные студенты, ей-богу. Слегка отпихнув обоих от столешницы сам стал нарезать колбасу. Они остановились, наблюдали с презрением (особенно Гончаров, сейчас ещё скажет, что это соблазн для Саши). На удивление, никто из друзей не лез ко мне, может, потому что мы в разной весовой категории. Сделав бутерброды и заварив чай, усадил их завтракать. Надо было видеть счастливое лицо Пушкина и то, с каким аппетитом он уминал бутерброды. Ваня то и дело косился в мою сторону, но ничего предпринимать не стал. − Спасибо, − поблагодарил Пушкин, выходя из-за стола. Возле школы было много людей. Либо какие-то перцв приехали, либо опять какой-то сходняк. Как оказалось позднее, это стрела у первоклассников. Ладно, не буду будоражить примитивные умы оффников и просто пойду в школу. Только войдя в пыточную школу, сразу услышал ненавистный крик директора. Само здание было наполнено шумом и раздражало. Ваня и Саня, как обычно, отбились где-то по пути, а Достоевский сказал, что придет ко второму. Эх, придется учиться, а не разглядывать милое личико Феди.

***

Как оказалось позднее, все были на морозе и даже Достоевский. Никто не пришел я все шесть уроков реально учился…. Кто бы мог подумать, что все обернется отсутствием веселья и развлечений. Теперь школа мне кажется ещё более ущербной, а может, я сам себя не могу развлечь. Наконец наступил шестой урок. Поскольку у нас учеба с половины одиннадцатого, то она заканчивается в четыре. Бежевые стены приятного (по крайней мере, приятного для моего глаза) оттенка тянулись к высокому потолку. Новый стеллаж из светлого дерева, кашпо с цветами, парты, большие окна и вид на лес…. Этот кабинет был одним из самых уютных в школе. За стеллажом была подсобка, куда иногда можно заходить. На удивление класс пустой и нет старенькой учительницы по истории. Довольно странно. Сев за вторую парту, стал смотреть в окно. Вид почти как из окна на кухне у меня дома. Холмы, переходящие в горы, памятник десантникам, маленькая часовня, именуемая церковью Святого Пантелеймона. Солнце спряталось за облаками, потому вид был немного серый, но, тем не менее, захватывающий дух. Дальше только горы, а за ними море и Планерское… В класс вошли. Окинув взглядом резко помолодевшую и сменившую пол учительницу истории, стал также пялиться на внешний вид парня, как он делал это утром возле водохранки. У него странное имя, странные манеры, и сам Сигма является воплощением чего-то очень абстрактного, будто сошел со страниц «Алисы в стране Чудес». Волосы были собраны в низкий хвост, абсолютно спокойное, почти безразличное выражение лица и полное погружение в свои мысли. Положив на стол учебник по Истории России, учитель не сказал ни слова и просто подошел к моей парте, нависая надо мной. Если бы тут был Саша, то он бы сказал «очко делает жим-жим», но я буду культурнее и просто скажу, что сжались определенные группы мышц…. Теперь без шуток. Это реально страшно. Конечно, я чертов параноик, который читал слишком много Байрона, но этот новый парень в городе он или следит, или у меня нет других предположений. Это выглядит странно и максимально некомфортно, особенно, когда на тебя фактически садятся. Можно ли считать вторжением в личное пространство прикосновение к щеке? Думаю, да. − Простите, урок будет? – аккуратно убрал его руку. − Могу провести специально для тебя, Коль, − этот голос и запах опять стали окутывать дурманом мой разум. Сев на стул рядом, он взял на руки расслабившееся тело. Клонит в сон. Не сопротивляясь, уложил голову ему на плечо и вслушивался в тихие рассказы о сожжении древлян, о правлении Ивана Грозного и засыпал… Беги.… Беги от того, кто усыпляет глупыми словами…       Я уже не слышал голос разума и просто уснул на руках учителя, полностью выпадая из реальности.