Писанное пером и цветами

      Всё также притягивая Достоевского ближе к себе, я бежал по глинистой дороге, и смеялся. Больница, что осталась позади, была темной и больше напоминала что-то из фильма ужасов, хотя немногочисленный свет на последнем этаже говорит о живых пациентах, проходящих там лечение. Пока мы бежали по нижней улице, лес становился более редкий, сухой. Постепенно его сменили поляны с ягодными кустами боярышника, а дома становились все выше и больше. Дыхание сбивалось, а ветер бил в лицо. − Куда мы бежим? – наконец выдавил из себя друг, слегка потягивая мою руку, из-за чего я остановился. Тяжело дыша, мы жадно глотали воздух, который, как оказалось, был так необходим. В груди тепло, а руки стали горячими из-за крепкой хватки. − Я не знаю, просто бежим, − глупо улыбнулся и прижался к не менее запыхавшемуся Феде, − ты устал? − Да. Куда пойдем? – казалось, юноша был очень спокоен и только неровное, уже почти установившееся в нормальный ритм дыхание говорило о недавнем беге. – Предлагаю ко мне. Мало ли, каких наркоманов тут встретим, а до твоего дома слишком далеко. − Как скажете, мсье, − я усмехнулся и поцеловал гладкую щеку юноши, вызывая смущение. Щеки медленно налились персиковым цветом, а «друг» отводил взгляд. − И кто мы теперь? – едва лишь кинув на меня взор фиалковых очей, покраснел сильнее и опять смотрел куда-то вдаль. − Геи А ты кем хочешь быть? − Давай встречаться? – хах, не думал, что он скажет это первый и ещё так ровно, будто уверен в своих словах. В ответ на это я просто поцеловал его в губы и приподнял на руки, углубив поцелуй. – Приму это за «да». − Так и есть, − я старался сильнее прижать его к себе. Кажется, это первый раз за все время, когда я чувствую, что его тело теплое. Небо было не синее, а черное, будто кто-то обронил чернильницу и все чернила вытекли на белые листы бумаги, оставляя просветы, что оказались звездами. Мы дошли до дома Феди и пролезли в его комнату через окно, ведь как оказалось, дед забыл о существовании младшего члена семьи и закрыл дверь на ключ изнутри, которого у Феди не оказалось. Было одиннадцать вечера. В такие часы вся местная шпана вылазит из своих нор и начинает рыскать по улицам, хотя в некоторых районах ночью не особо опасно, главное, в междулесье не соваться. С прошлого раза, когда я был дома у Феди, на его столе стало заметно чище: книг не было, так же как и тетрадей и прочих рисунков. Только ноутбук и тот самый дневник рядом. − Ты до сих пор изучаешь мой дневник? – я взял в руки злосчастную книжку и стал пролистывать страницы. В ушах зазвенело, а все тело стало ватное. Я не мог контролировать себя, ведь был фактически парализован и начал падать. Выхватив у меня из рук дневник, Достоевский положил его на стол и усадил меня на кровать. − Что за хрень происходит с твоим телом, когда ты берешь эти дневники в руки? – он стал ходить по комнате и размышлять на эту тему. − Я без понятия.… Давай сожжем их? – я ухмыльнулся, а в глазах загорелся странный, пугающий огонек. Увидев напряженное выражение лица Феди, захотел поскорее избавиться от этих рукописей, чтобы он больше не морочился с ними. − Ладно, − на удивление, он отреагировал спокойно. Увалившись на кровать парня, я уснул на целых три часа. Чувствуя тело на себе, я понял, что Федя лег сверху. Проснувшись только в два часа ночи, я разбудил юношу и мы стали собираться.

***

Алое пламя быстро расходилось паутиной по старым страницам. Слово за словом, страничка за страничкой, дневник горел, то и дело, полыхая сильнее. Кожаный переплет плавился. Запах гари резал легкие, а в глазах отражались кроваво-красные языки огня. Искра, а впоследствии, и огонь, были красными, будто пропитаны кагором. Кирпичи, установленные на земле, хорошо защищали всю округу от огня.       Крепко сжав руку Достоевского, я слегка напрягся: голос в голове молил о помощи. Ночь расползалась над полесьем шкурой черной змеи. Деревья не очень высокие, полусухие. Трава велюровая, слегка колышется от легкого ветра. Кинув второй в пламя, мне стало спокойнее: не было голоса, мыслей. Ровным счетом, ничего, что могло бы тревожить. Время постепенно двигалось к рассвету, но мы смотрели на догорающий пепел дневников. Никто не спешил нарушать молчание, но какая-то ночная птица сама сделала это, напугав Фёдора.       Последняя искра погасла, как чья-то надежда, а между тем, рассвет опалял темные крылья ночи желтоватым светом. Звезды меркли перед главной и исчезали на темном градиенте.       − Домой? – я неуверенно спросил у Фёдора. Что от усталости с ног валился.       − К кому? – поднял взгляд на меня и сильнее жал руку.       − К кому хочешь. До наших домов идти одинаково. – Слегка поджал плечи и поцеловал юношу в лоб.       − Тогда к тебе.       Мы выходили из полесья на поляну возле часовни. Солнце пока что за горами, но небо предвещает скорое наступление дня. Только высокие двухэтажные дома у предгорья Лысой просыпаются, нежась в ласковых лучах.       − Как красиво… − шепнул я, восхищаясь неприметным с первого взгляда «Июлем». Ничего не ответив, друг просто улыбнулся и едва слышно устало вздохнул.       Дальше мы также шли молча. Я спешил, будто дома утюг включен, а Федя плелся за мной, едва успевая переставлять конечности. А вот и дом Вани, но, он вроде остался у Пушкина, потому мы не зайдем к нему.       Дорога легко ложилась под обувь, была гладкой и будто бесконечной. Верхние районы, находящиеся возле трассы и у предгорья, уже были в «свете», в то время как мы шли по одной из нижних улиц, где было прохладно и мрачновато.       Среди низких домиков и двухэтажных строений показалась родная темно-зеленая крыша и покрашенный в зеленый цвет дом. Я улыбнулся родному окну, выходящему на улицу, слегка обветшалому фасаду. Виноградник постепенно наливался зеленью, заключая в свои объятия бирюзовый забор. Пропустив Фёдора вперед, наблюдал, с каким интересом парень разглядывает клумбы, столик, стулья, стоящи под навесом у входа в летнюю кухню. Так, будто он не бывал у меня в гостях.       Бабушка ещё спала, а мы тихо, как мыши, пробрались в мою комнату. Только улегшись на диван, заправленный коричневым покрывалом, друг провалился в глубокий сон. Я не смог уснуть, потому просто лежал рядом и читал фанфики.       Солнце мазнуло по стене золотистыми тенями, а тепло комнаты чувствовалось даже на полу. По всей видимости, я уснул, и Федя столкнул меня на пол. Пластинка, на которой вырезано гордое «Metallica» также являлась и часами. Восемь утра. Ну, вполне хороший сон, учитывая события этой ночи. Я осторожно подполз к столу и открыл ящик, находившийся под ним. Выудив баночку драгона, стал пить энергетик. Достоевский спал спокойно, слегка посапывал в подушку и выглядел очень мило. Да, запас энергетиков у меня иссяк, остался только зеленый «Dragon».       Открыв глаза, первое, что увидел гость – моё довольное лицо и банка энергетика на голове. Улыбнувшись во все тридцать два, я сказал радостное:       − Доброе утро, − Федя только непонимающе посмотрел на полупустую банку энергетика у меня на голове, снял её и легко поцеловал меня в губы. М, Коля Гоголь, слегка оттолкни его от себя, что ты блин творишь, а если бабушка дома и спалит тебя за этим. Сразу пиздюлей влетит в два раза больше чем обычно: за энергетик и за поцелуи.       − Доброе, − растянувшись на диване, юноша стал потягиваться и готовился вставать. Когда он уже привстал на локтях, то я быстро навалился сверху и не дал это сделать. Телефон, до этого лежащий на полу, завибрировал. Подняв его, открыл входящее сообщение.

Беседа «ну чё пацаны»

И: блять, мы подпалили дымовуху Н: вы где шляетесь И: мы у тебя под домом, дурень. Саня свой телефон в водохране утопил, долбоеб. Ещё сам чуть не утонул Н: вас запускать, нет? И: если мы у тебя под домом стоим, то да. Не тупи Кое-как встав с Феди, ленивыми шагами пошел к выходу из комнаты. Палок для скандинавской ходьбы не было в углу коридора, значит, буся пошла гулять. Моя ветровка стала ещё более грязного цвета, чем обычно. Хотя, я ожидал увидеть большее, учитывая, что они лазили почти в болоте. Кстати, моя ветровка! Я-то думал, куда она делась, стал носить плащ, но вот она. Свободная футболка мятая, а черная шапка прямо на макушке Гончарова и синяки под глазами говорили о бессонной ночи. Запустив злого Ваню и очень грустного Пушкина в дом, удивлялся выдержке Гончарова: как он его ещё не убил. Судя по мокрым подолам джинс и обуви, после которой остаются лужи, он ещё его и спасал. Фёдор также лениво, как и я выплелся из комнаты и встретил друзей заебанным видком. Мне кажется, или за сегодняшнюю ночь Пушкин ещё сильнее похудел, так как его любимые джинсы сидят очень свободно. − Будете кушать? – я коварно достал свою любимую овсянку, на что Ваня коротко кивнул, а Саша хотел что-то сказать, но как только Гончаров метнул на него взор, полный ужаса, сразу сжался и ничего не сказал. – Может, разденетесь? А лучше оденьтесь в сухую одежду, давайте, пиздуйте ко мне в комнату. Болото тут разводите. Выгнав друзей с кухни, я стал варить овсянку на молоке. Думаю, они сами справятся. На кухне приятно пахнет медом и молоком. Хм, может, им предложить чаю? Вернувшись спустя пять минут в сухой одежде, гости принялись кушать. Гончаров уминал овсянку за обе щеки, Федя просто спокойно ел, а Саша ел медленно, явно переступая через себя. Ну да, на диете Вани сбросишь не пару лишних килограмм, а старый слой кожи, мышцы, а потом и кости. Сделав всем чаю, стал наблюдать, как все-таки они общаются без слов. Этот взгляд Пушкина, молящий о пощаде и прожигающий насквозь взор Ивана, одним своим видом показывающий бегущей строкой «убью, собаку». Наверное, самым нейтральным из всего круга был Фёдор. Его лицо, как всегда, безэмоционально и расслабленно, а взгляд выражает только усталость. − Мы начали встречаться, − я нарушил десятиминутную тишину. Федя подавился и встал из-за стола, чтобы попить воды. − Так, в смысле? – для Вани это был шок, хотя, в глубине души он это ожидал и один раз сам сказал об этом. − Ну, вот так, − я усмехнулся. В это время Саша незаметно поставил чашку в раковину.       Всё остальное время мы молчали, а друзья, которые оказывается всю ночь тоже не спали улеглись в зале. Жду, когда бабушка скажет: "ты зачем домой бомжей водишь?". Федя опять убрался в моей комнате и на кухне.... Боги, этот человек вообще умеет забивать на что-то?       В глазах вновь потемнело и я стал падать. Вижу, как Федя бежит ко мне, но тело не слушгается, а веки слипаются.       Наверное, последнее, что я услышу от голоса в голове − заветное "прощай"...