Запарные

Всё постепенно возвращается в свой ритм: привычный, нервотрепещущий, задающий определённый темп и от него невозможно было избавиться. Либо ты живёшь здесь и сейчас – либо погибаешь. Домна понимает это слишком рано и трепет себе нервы ещё раз, нисколько не подготавливая себя этим, наоборот: дизмораля, выводя из строя, а седых волосков на голове почему-то становится больше и это замечает даже не она. Крепус смотрит на неё, пока она пыталась разрезать кусочек мяса. Смотрит пристально, не моргая и она этого даже не ощущает. — Отец? — М? — Окказус, не прожёвывая, вопросительно смотрит на сына, готовый прям так ответить. На манеры, как на ту несчастную вазу, ему было откровенно плевать. — У нас есть успокаивающие настойки? — Зачем? — уточняет он с полунабитым ртом и переводит взгляд на девушку, что застыла и в ужасе смотрела на чёртов кусок курятины. Она не могла его разрезать. Хотелось зарыдать прямо здесь, в... столовой? Обеденной? Жральне? Что-то такое обычно крутилось у неё на языке, пока она не может выговорить то, как они это называют. — Мелкая? Она натурально пугается, почти подскакивает на месте, роняя нож и застывая, боясь шевелиться снова, чтобы ничего не испортить. — А-ау? — запинаясь, вопросительно издаёт она, всё ещё смотря на курицу. Чёртова курица. Крепус встаёт, подходит, поднимает упавший нож и отодвигает всё от края стола. — Она пыталась разрезать кость, — замечает он и вздыхает, с волнением смотря на Дони, пока та в самообвинительных чувствах сжалась на стуле. — И её волосы... мне кажется, она поседела ещё больше. В ответ Окказус лишь кратко вздохнул и подозвал одну из горничных, распоряжаясь, что той делать. Крепус в это же время ободряюще похлопал Дони по плечу и с чистым ножом снял с кости мясо, под очень благодарным взглядом и кивок. — Спасибо, — тихо говорит она и чувствует, разве что, ещё больший дискомфорт, отвращение к себе, желание оказаться под землёй и никогда больше не вылезать оттуда. — Твои руки, — Крепус подмечает даже это, когда та тянется за столовыми приборами. Она переводит взгляд и ужасается, убирает руки, продолжая смотреть на еду. Она не может есть, потому что её трясёт. Она пытается вспомнить из-за чего, но все мысли, словно липкая паутина, оказываются везде, обо всём и ни о чём одновременно. Сосредоточить внимание на чём-либо ей было очень сложно. В тот день всё закончилось почти благополучно: ей принесли горький засахаренный напиток, укутали в уютную атмосферу, а самое главное – почти не тревожили её чувство вины. Она не ощущала себя виноватой после обеда, она чувствовала покой. И мысли о том, что было бы замечательно щёлкнуть пальцами и всё изменилось, но... это были сказки. Разочаровывающие своей несбыточностью, поглощающие своей красотой, спасающие от жестокого и реального мира.