Запарные

Огне-рыжие листья под лунным светом, медленно падающие с кроны старого-престарого дуба кружили и вились, падали в никуда, пропадая в светло-серых облаках, что образовывали собой тихий бескрайний океан. Вокруг – обрыв, а была она – на островке. Светлая, почти персиковая и безумно красивая ночь, убаюкивающая так сильно! Девушка думает, что слезать на этот раз будет легче. Она подходит к обрыву, по гладким камням, очень осторожно, боясь оступиться. Обрыв манил, казалось, будто вот ступишь на облака и они удержат тебя. Ласковый ветерок, дурманящий глас разума, и вот, она осторожно приближается к краю, чтобы, как и в прошлый раз, начать слезать, но её почти сбивает с ног болезненный порыв ветра и ей приходится цепляться за эти чёртовы гладкие камни, боясь и страшась за свою жизнь. Она еле подползает к древу, думая о том, что её вот-вот снесёт вниз. От былого спокойствия не осталось ничего, а то, что было – было штормом. Светло-серые облака под дубом почернели, стали грозными, зашевелились. Вокруг неё свистел ветрище, срывал листья, уводил их вдаль, в тучи, что были словно бушующий океан, сжирающий, поглощающий и она одна на каком-то маленьком островке, боясь отцепиться от дерева, лишь ждала, когда буря закончится, но луна, единственный источник света, чернеет, а вокруг – шум, да ярость. Буря не закончится. Буря теперь здесь навсегда. Её руки нещадно болели. Она открывает глаза и руки всё ещё болят, а на ладонях – ранки от древесной коры. Если это сон... то почему? В момент, когда Домна вспоминает ощущение того сна, они были в соборе. Колокола начинают громыхать, а ветер поднимается нешуточный, возвращая её в тот ночной ужас, она хватает себя руками и дрожит, словно осиновый лист. Она замирает, в ужасе смотря на двери собора, не веря, не понимая, не осознавая. Она не в Мондштате, она в опасности, она на горе. Опять? Снова? Что происходит? Ей кладут руку на плечо, выводя из оцепенения, она дёргается, смаргивает кошмар и озирается испуганной ланью. Она не на горе, она не в опасности, она в Мондштате. Колокола звенят, играются, а в самом соборе толпятся люди и слышится почти ангельское пение монахинь. Она вдыхает чистый ливанский воздух, теряет бдительность и расслабляется. Всё в порядке. Вера и Зэнзэн ждали их всё в той же библиотеке, а учёба, наконец, продолжилась, и Домна, забыв обо всём, начала перечислять слова и фразы, которые заучила. Её восторг был настолько силён, что приделай уши торчком, да виляющий хвост – была бы вылитая счастливая собака. И, пожалуй, последний раз, когда она еле вспоминает об этом сне, лишь ощущая тот ужас, что что-то не так, это было по пути домой, когда мужчина был вынужден задержаться в Ордо Фавониус, а Крепус и Домна решили, что, ну, достаточно взрослые, чтобы дойти до винокурни самостоятельно. Мужчина хмуро смотрел на них и, устало вздохнув, кивнул, вынуждено соглашаясь с этим, ведь дело было достаточно долгое, а ждать детям было не лучшим решением. Крепус, довольный этим раскладом и чувствовавший свободу, был проинструктирован, что им делать в случае чего. Покивав для приличия и сделав вид, что внимательно слушает, он, как отец закончил, откланялся и свалил с Дони подальше. А отойдя на приличное расстояние, предложил поесть и посмотреть издалека на разных монстров, не привлекая внимания. Дони просто видела, насколько сильно его отец ошибался, веря, что сын воплощение сдержанности и разумности. Она, в общем-то, тоже была поймана на эту уловку, но достаточно быстро он ей показал и свою голодную до приключений сторону. Они выбирают не самый длинный и долгий путь, но и не самый быстрый. Их путь лежал через некое подобие холмов и вершин и Дони зарисовывает для Крепуса различных монстров, подмечает некоторые детали на них, выучивая новые слова и описания. Подгорелый, сломанный, спит, дышит, мёртвый... Она думает о том, что вряд ли сможет похвастаться этими знаниями в соборе. А ещё они изучают фауну, названия, поведения того или иного создания и пытаются быть достаточно незаметными, но хиличурлы эти были с ушками на макушке и слышали слишком многое, почти в ярости бросаясь за ними. Зато Крепус и Дони в ходе обсуждения смогли дойти до того, чтобы подходить к тем против ветра и прятаться за деревьями или камнями, чтобы в ещё одном подобном случае было удобнее отступать. Единственное, где они проёбываются – они не сразу замечают мага. Огненная змея, неожиданно взрывающаяся перед ними, пугала, шокировала, шептала: бегите. — Дони, сюда! — громким шёпотом вопит парень, хватая ту за предплечье и вырывая из ступора. Он заслоняет её собой и быстрым шагом отступает назад, а она – переключается на то, как бы не оступиться неправильно, хватает в ответ за его руку и тянет за собой. Вот только от Мага Бездны укрыться им уже не удастся. Маг Бездны опасен. Маг Бездны убьёт их. Крепус достаёт что-то из кармана, когда они отступают за камни, после чего надевает это на руку и смотрит на Домну почти виновато. Она смотрит на его ладонь и видит странную перчатку с камнем... ох. Ох. Ох, нет. Крепус, не делай этого. Она смотрит ему в глаза и молит: бежим, давай не будем драться. Мы всё сможем, только побежали. Сказать ему длинную поучительную речь она больше не может, их прерывает маг, взрывая о каменную глыбу свой ярко-рыжий огонь. Языки пламени почти касаются их, но тут же тухнут. Она дёргает Крепуса на себя, шепчет ему «беги за помощью» и отталкивает его по каменному склону вниз, не позволяя долго думать. Она толкает его в сторону дома, кидает ему сумку и бросается назад, к своей смерти. Теперь ей поможет только чудо. Она не позволит Крепусу рисковать своим здоровьем, не позволит ему умереть, не тогда, когда он становится её единственной опорой и поддержкой, не сегодня, не сейчас. Её мысли пугали её, а картина перед ней ужасала ещё больше. Вгоняющий в оцепенение, словно чужеродный хохот Мага Бездны разносится по округе, сжимая внутренности в спазме и холодя конечности. Дони оглядывается назад и не видит товарища, и облегчение окрыляет её, позволяя двигаться вокруг противников без особых трудностей ровно до тех пор, пока маг не решает-таки вступить в поединок, будто скучающе наблюдая до этого. И теперь её путь был из прыжков, скачков и попыток предвидеть, откуда на этот раз полезут обжигающие огненные змеи. И всё это время ей предстояло ещё быть бдительной в отношении хиличурлов которые скакали почти рядом, пламя их не трогало, а стрелы свистели тоже рядом. В очередной свист она дёргает к себе одного из хиличурлов и тот падает замертво, освобождая место для ещё одного. Под ногами – горячо, и Дони дёргается с места, избегая ещё один поток огня. Раз, два – это те с арбалетами. Ещё один – огромный чурл со щитом. Рядом с ней воинственные красные и их было раз, два, три. Вот прямо в центре летает маг. И, вроде как, больше никого не было. Это утешало. Единственное, что понимает Домна в сложившейся ситуации – если она выживет, то этот день будет вторым днём рождением у неё. Страх, пробегающий дрожью по всему телу, заставлял постоянно быть бдительной, тогда как постоянное напряжение начинало сказываться на её действиях. Она чувствует, что устаёт. Что её выносливости не хватает. Что если бы даже это было с утра, когда она только проснулась – её бы тоже надолго не хватило. Она идёт дальше, по кругу, за ней – трое красных, за ними, издалека, наблюдал щитовик, медленно подходя ближе. Она уворачивается от двух свистящих стрел и дёргается к ближайшему, пиная того и отчего-то с лёгкостью отбирая арбалет. Она не умела им пользоваться, но лучше было, когда он был у неё, а не у её противника. Последняя стрела свистит снова, под ногами ощущается жар, а к ней бежит один из красных. Она дёргается снова, сосредоточенная на всём и сразу, тот, что валялся в ногах, больше не вставал и почему-то не дышал, пока его шерсть горела. Она чувствует, что хочет спать, но мысленно бьёт себя по лицу, слыша недовольное бормотание, что не была в состоянии разобрать и вокруг неё появляется огненное кольцо, не давая пройти, сужаясь. Хиличурлы отступили. Вдох. Выдох. Она не сдохнет сегодня. Кутается в куртку сильнее, прячет в той голову и прыгает через огонь, ощущая прохладу некоторыми частями тела, а другими – сильный, опасный жар. Она стряхивает с себя огонь, приходит в себя достаточно быстро, но этого тоже недостаточно и маг призывает какую-то страшную птичью черепушку, изрыгивающую пламя, от которой Дони почти не успевает увернуться. Почти – потому что удача, видимо, на её стороне. Её начинало трясти. Она скачет по лаве, пытается выжить, но смерть прямо здесь, перед ней, она не выживет. Поможет только грёбанное чудо. Она продолжает скакать, дёргаться и уворачиваться, пока маг, злобно шепча что-то себе под нос, кидал в неё огненных змей, призывал птичьи черепушки, создавал столбы огня, и это сжигало всю траву вокруг. Она ощущает что-то странное и знакомое в этом. Она слышит свист совсем не оттуда, откуда бы доносился свист противника и, неожиданно, маг падает замертво, тускнея, серея. Ещё три свиста – ложатся двое красных и третий несётся на неё с факелом, размахивая им, пока она отпрыгивает от него в сторону, но в него тоже летит стрела. Арбалетчика и щитовика вскоре постигает та же участь и Домна замирает только у дерева, пытаясь разглядеть, кто стрелял. Будет ли она следующая? — Не бойся, — шепчет где-то вдалеке, но она слышит будто рядом, вздрагивает и озирается. Она слышит это не как нечто успокаивающее, а как угрозу. Словно злобный бубнёж мага, взбешённого тем, что не может попасть по какой-то хилой девчушке. Она не понимает слов и от этого страшнее. — Кто, — тихо уточняет она, понимая, что тот наверняка её слышит, хоть и слабо веря в это. — Всё в порядке! — более громко заверяет её голос. — Скоро придут твои друзья, я бы не хотел, чтобы меня поймали. Удачи тебе, красавица. Тёплый и уютный голос пропадает, а мистер Понимание Чужого Языка сказал пойти в пень. Кто придет? Что с ним сделают? Что было в последней фразе она вообще не понимала. Она скидывает к одному из трупов арбалет и оглядывается. Все мертвы. И звучало это так, будто ничего особенного, но особенное как раз-таки было. Все были мертвы. Может быть, оно звучало так из-за того, что эти твари не ощущались чем-то человечным. Кабанов же мы убиваем? Убиваем. И едим их? Едим. Так чем эти уродцы хуже? Останавливало, пожалуй, осознание, что это будет каннибализмом. Она осторожно ступает дальше, туда, где наказала Крепусу проваливать, а оттуда – изучающе огляделась. Там, откуда, предположительно, стрелял неизвестный спаситель, был маленький горный выступ, позволяющий видеть всю ту поляну. Неудивительно, что все её противники в итоге погибли. Она переводит взгляд на свои руки, замечает на них сажу и переводит взгляд на куртку и постепенно начинает чувствовать жар от своего тела. Подумав, она решает всё же снять верхнюю одежду и продолжить оценивать масштаб повреждений, параллельно остужая себя осенним вечером... почти ночью. Солнце постепенно закатывалось и вот мгновение – темнота. Непроглядная, насыщенная. Домна прикрывает усталые глаза, погружая себя в ещё бо́льшую тьму, отдыхая. О чём она думала, толкая Крепуса со склона? Его там, конечно, не было, и если бы с ним что-то случилось – он бы, ну, лежал там, внизу, мёртвый или бессознательный и это не являлось чем-то принципиально важным ей в данный момент. Она просто понимала, что с Крепусом всё точно в порядке. Быть иначе не может. Ну, может быть, тайный незнакомец спасёт его, она не знала. Она сидит с закрытыми глазами, не засыпая, но и не бодрствуя. На ум приходит мысль: может ли она быть в шоковом состоянии сейчас? Как когда ломаешь руку и боли не чувствуешь, потому что мозг отключает эту возможность, во избежание ещё более кошмарных обстоятельств. Домна пытается вспомнить о том, как говорил её друг, но не может. Память её будто подводит и она пытается вспомнить своё детство, но тоже не может. Она открывает глаза и смотрит вдаль, думая. Она не помнит о своём прошлом почти нихера, но прекрасно думает на своём родном языке и на уме вертятся какие-то бессвязные события. С ней ли эти события были? Она не помнила. Она будто видит перед собой чей-то пистолет, лежащий на кухонном столе, а спустя некоторое время видит огромного, сурового мужчину, что был весь в татуировках и смотрел на неё с отвращением. Следующее – видит некую сцену драмы, где трое кричат друг на друга, а после двое из них женятся. Ещё мгновение и она видит море. Огромное, бескрайнее, а ветерок трепет волосы и всё так приятно. Разум дорисовывает всё самостоятельно: в первом друг матери, или же отчим, не важно, во втором – её друзья, а в третьем она на отдыхе где-то одна. Она сидит немного, думает, после чего тихо качает головой и сгребает всё в топку: всё ложь, ничему верить нельзя. Она так и сидит у глыбы, с обугленной курткой в руках, да не ощущая и не чувствуя ничего, смотрит вдаль и ждёт. Вскоре она слышит стук копыт, стремительно приближающийся к ней и ей приходится оторвать свой взгляд от ничего, уставившись на прискакавшего на коне мужчину. Он слезает, смотрит долго, оценивающе, подходит ближе и кладёт свою ладонь ей на плечо. Она медленно моргает, чувствуя, что что-то не так, но не понимая. Голова отчего-то тяжелела, веки почему-то слипались, а двигаться оказывалось невероятно трудно. Окказус был в ужасе всю дорогу и не давал коню медлить ни секунды. Отчего-то становилось плохо при одной мысли о том, что с Мелкой что-то случилось. Почему-то чувство ответственности за эту маленькую душу душило хлеще, чем гнев при встрече с Фатуи. Он смотрит на неё почти с облегчением, после чего оглядывается, замечает у неё в руках обожжённую куртку и снимает с себя свой пиджак, накидывая ей на плечи. Достав меч, он, без долгих раздумий, поднимается и спешит оглядеть местность. На поляне были следы недавней битвы. Он подходит ближе к телам и замечает стрелы. Ещё дальше проходит и замечает поодаль арбалет, не там, где лежат арбалетчики. Окказус стоит, думает и прислушивается к собственному чутью. Его волосы начинали вставать дыбом от осознания и ему было страшно обернуться назад. Стрелы были хиличурские. Он молится лорду Барбатосу, чтобы Мелкая привязалась к Монду.