Эти звёзды

***

      На улице шёл дождь, и я грустно смотрела в окно, вынужденная остаться дома со своей бедовой тёткой. С соседней комнаты раздавалось фальшивое пение, что тоже настроения не прибавляло, и мне как никогда хотелось собрать свой небольшой скарб и отправиться на поиски больших приключений. Что угодно, лишь бы не слышать этот демонический ультразвук.       Тётя взяла особо высокую ноту, и я уткнулась носом в подушку, пытаясь руками спасти драгоценные перепонки.       Но вскоре с соседней комнаты раздался глухой кашель, звуки гуциня замолкли, и я благодарно возвела руки к небу — мои молитвы были услышаны. — Дорогая, тебе нужно попить воды! — раздавался тревожный бас. — Оставь меня, Хуанг! — раздражённо вторил ему сиплый голос. — Я могу петь ещё!..       Поняв, что эта вакханалия может продолжиться, если ничего не предпринять, я спешно поднялась и побежала в соседнюю комнату. — Тётя Мэй, тётя Мэй, ты была так великолепна! — восхищённо прощебетала я, застыв в проходе.       Женщина с львиной гривой чёрных волос, которую та тщетно пыталась укротить тугими причёсками, гордо приосанилась и с наигранным смущением посмотрела на меня. — Ох, детка, я же даже не распелась…       Хоть Мэй и не улыбалась, но, когда её хвалили, вокруг глаз у неё образовывались едва заметные морщинки, которые она тщетно пыталась спрятать за приличным слоем пудры. Все признаки старения вводили её в панику, и чтобы не вносить в дом чужих истерик, надо было делать вид, что ты не замечаешь ни седины, пробивающейся сквозь краску, ни сеточки морщин, ни лишних килограммов, которые тщательно утягивались и заметно мешали дышать.       Такая боязнь старости меня до жути забавляла, и я про себя любила потешаться над тёткой и делиться своим остроумием с отцом, хоть и глядящим с укоризной, но прекрасно разделяющим мои чувства. — Но тётя, твой голос был так красив, что я успела потерять счёт времени! — Ох, Лилиан, какая же ты негодница! — наигранно возмущённо сказала она. — Нестыдно ли внушать ложную надежду в родную кровь? — Хочешь, не верь, но я останусь при своём, — хмыкнула я. Мэй окончательно растаяла. — Моя негодница, — сладко повторила она, потрепав меня по голове, я сердито поджала губы. — Как жаль, что ты не обладаешь музыкальным талантом… Мы бы могли петь вместе, а с нашим благородным профилем Лиангов нас ждал бы успех даже в столице!       Я проворчала что-то утвердительное, подойдя ближе к влюблённо смотрящему на тётю Хуангу, пока она предавалась своим фантазиям.       Этот мужчина меня искренне удивлял — его любовь к ветренной тётке я не могла понять при всём желании. Насколько я знала, познакомились они лет двадцать назад, когда Мэй была ещё молода и красива и могла себе позволить жить на широкую ногу и выступать при совершенном отсутствие слуха.       Как говаривал Хуанг, он влюбился в неё сразу, когда увидел её «пронзительный взгляд ласковых зелёных глаз». И как добавлял отец, странно, что любовь не прошла, стоило открыться рту, ведь трещоткой тётя была невозможной, и тихий и мечтательный Хуанг был последним, кого можно было представить рядом с ней.       Тем не менее, Хуанг после длительной осады всё же смог взять эту крепость, когда тётя оглянулась и поняла, что ей тридцать пять, а все многочисленные поклонники замуж звать почему-то не спешат. Тридцать пять для обычных людей здесь было возрастом, когда девушки задумывались о приобретении тридцати пяти кошек, потому Мэй понять было можно. А в голове Хуанга что-то понять я перестала уже давно.       Дёрнув того за рукав, я выдернула его из сладкого влюблённого дурмана и прошептала: — Поможешь мне вечером с каллиграфией?       Он улыбнулся и кивнул — нельзя было не улыбнуться в ответ. От улыбки у него появлялись аккуратные ямочки, а извечная мечтательная поволока в глазах, выдававшая в нём личность творческую, на миг исчезала, некрасивое, по сути, лицо преображалось, и мне хотелось смотреть на это зрелище вечно.       Я собственнически обняла его руку, повиснув на нём, как на канате. И слыша, как раздаётся хриплый тихий смех, и чувствуя, как меня придерживают, я думала, что быть ребёнком, в сущности, не так уж и плохо.

***

      Я болтала ногами, смотря на торговую площадь с крыши. Рука уже ныла от напряжения, но я упрямо сжимала губы и рисовала уже набивший оскомину портрет тучного лавочника, который сегодня на моё счастье наконец вышел торговать сам.       У этого мужчины внешность была необычной — по крайней мере, для этих мест. Было в ней что-то европейское, что по умолчанию заставляло меня испытывать к нему дикую симпатию. Но к моему сожалению, торговать тот самостоятельно не любил, оставляя у прилавка своего придурочного сынка, который любил меня «дергать за косички», когда я выходила в город в своём истинном амплуа.       Закончив рисовать контур, я придирчиво осмотрела работу и устало закатила глаза — что-то было не то. Посмотрев на лавочника, я поджала губы, думая, что стоит изменить, и вдруг широко раскрыла глаза.       Мой мелкий знакомый с до тошноты правильными чертами лица стоял у лавки и мялся, пытаясь выбрать рыбу, то и дело переводя взгляд на лавочника. Но мужчина был занят обслуживанием клиентки и не видел, что ребёнку нужна помощь.       Я задумчиво склонила голову и, кажется, определилась со своей новой моделью. Достав из сумки яблоко, я поймала момент и кинула его в мальчишку. Реакция была забавной — он даже подпрыгнул, прижал сумку к себе и стал судорожно оглядываться.       Я свистнула и помахала ему рукой — он осторожно обернулся.       Постаравшись изобразить идущего человечка, я тыкнула пальцем на торец дома и, не дожидаясь реакции, пошла поближе туда. Мальчишка не разочаровал — вскоре он стоял в небольшом проёме, который образовывали два стоящих близко друг к другу дома. — Привет, пугливый, — сказала я, потому что банально забыла его имя. — Не хочешь посмотреть на площадь с высоты? — Ты… Ты предлагаешь?.. — спросил неразборчиво он. — Ага, залезть ко мне сюда, — покивала я, свесив вниз ноги. — Но я не знаю как… — Так я научу!       Когда эта козявка неловко забралась на коробки, наступила на выступ и была готова упасть, я с трудом успела ухватить его за шиворот и втянуть на крышу. — Тебе координацию надо тренировать, — проворчала я, порядком испугавшись, всё-таки высота тут немаленькая. — Прости! — непонятно за что извинился он. — Да за что? — закатила глаза я. — Пошли лучше за мной, тут такой вид открывается!       Шлёпнувшись на край и притянув поближе альбом, я свесила одну ногу и с наслаждением потянулась. Мальчик медленно опустился рядом.       Я снова начала корректировать черты лица в своём альбоме, а мальчишка затих, и через некоторое время я почти забыла, что сижу тут не одна. — Ты так и не сказал своё имя, — выпалил он вдруг так стремительно, что я едва заметно вздрогнула. — Зови меня Линг, — хмыкнула я, поворачиваясь к нему. — А тебя же зовут Ло? — Бинхэ, — сказал он, смотря куда-то в сторону. — Ло Бинхэ. — Ло Бинхэ, — задумчиво повторила я. Для русского слуха звучало вполне терпимо, и я кивнула себе. — Красиво…       Бинхэ бросил на меня косой взгляд, сжался и замолчал, смотря на город. Мне оставалось лишь пожать плечами.       Мы молча сидели, пока я дорисовывала набросок. И я по своему небогатому опыту точно могу сказать, что сидеть недвижно целый час для ребёнка странно. Хотя я списывала всё на свой отличный менталитет — может, тут все дети такие, откуда мне знать.       Закончив, я посмотрела на ребёнка и отметила, что тот быстро отвернулся, вздрогнув. Учитывая обстоятельства нашего знакомства, это было даже объяснимо...       Постаравшись улыбнуться, чтобы не наводить на ребёнка дрожь, я дружелюбно сказала: — И как тебе рисунок? — Очень… красиво, — сглотнув, сказал он. — Ещё бы! — гордо хмыкнула я, чувствуя, как вырастает за спиной павлиний хвост. Всё-таки в чём-то мы с тёткой похожи. — Мои рисунки в этом городе самые лучшие!       Он замялся и кивнул. Сильно же тебя тут запугали… — Хочешь… Я и тебя нарисую? — подумав, спросила я.       Бинхэ неверующе обернулся. — Меня? — спросил он так, будто я предложила ему на трон взойти. — Тебя-тебя, — ёрничая, прощебетала я. — Я… Хочу! — спешно воскликнул он. — Тогда встретимся тут и завтра? — спросила я, но тут же нахмурилась. — Хотя нет, ты можешь свалиться, давай лучше у реки. — У реки Ло? — с надеждой спросил он, будто у нас тут в округе тысяча рек. — У реки Ло, — со смешком подтвердила я. — Я приду часов в двенадцать… Не переживай, если опоздаешь, мне есть, чем себя занять. — Я не опоздаю! — возразил он спешно. — И я… Я буду ждать.       Я удивлённо кивнула и, подумав, улыбнулась — Бинхэ робко отзеркалил мою улыбку в ответ.

***

      Примерно так и начались мои встречи с этим странным мальчишкой, который своим видом и реакциями начисто разбивал мою вынужденную скуку. Мне безумно нравилось его лицо, хотя и было что-то неправильное в его идеальности, но мои рисунки подтверждали, что на бумаге оно смотрелось великолепно.       Моя творческая натура впадала в экстаз каждый раз, когда эти черты раскрашивались эмоциями, и лицо Бинхэ становилось ещё краше. Восхищение в моих глазах, которое я и не думала прятать, заметно смущало мальчишку, и он всё не мог привыкнуть к тому, что я запросто могла сказать ему комплимент или в порыве заправить ему за ухо кудрявую прядь.       Бинхэ вообще оказался мальчиком робким, несколько зажатым и безумно чувствительным. Он, казалось, легко считывал малейшее изменение в обстановке и в собеседнике и зачастую терялся, не зная, как поступить. Когда я приходила злая и молча кидала камни по реке, Бинхэ мог только сжаться и кидать на меня встревоженные взгляды. А когда я чувствовала душевный подъём, шутила, смеялась и острила, на его лице проявлялось что-то почти щенячье, а с губ не сходила улыбка.       Возиться с ребёнком мне нравилось — я любила втягивать его в игры, говорить что-то умное, полезное, либо безумно интересное. От эмоций в чужих глазах моё самолюбие пело мне дифирамбы, и это было чертовски приятное чувство.       Постепенно Бинхэ становился всё более открытым и уже не боялся сказать мне больше двух слов. А стоило мне проявить участие и включить активное слушание, как его язык превращался в помело, и его было не остановить.       Как мне казалось, друзей у ребёнка было либо мало, либо не было вовсе, ведь к миссии под названием «друг» тот отнёсся как нельзя более ответственно. И его идеализация меня, как друга, заставляла меня насмешливо хмыкать.       Хотя, возможно, я и была предвзята — кто в детстве не верил в то, что друзья с нами будут всегда? Но то, с какой непосредственностью и быстротой Бинхэ записал меня в их число, немного раздражало.       Впрочем, всю прилипчивость ребёнка мне удалось осознать много позже.