Эти звёзды

      Дни медленно начали выстраиваться в неспешную колею, и оттого рутина становилась легче и привычней. Хотя и называть лёгким ежедневный физический кропотливый труд было опрометчиво, для меня было победой уже то, что я не чувствовала себя на последнем издыхании под конец дня.       Появившиеся мизерные силы тратить на себя не получалось — если моя жизнь нашла свой новый виток, который можно было обозначить как «сойдёт», то Бинхэ, несмотря на свою везучесть, отправившую его на второй по значимости пик, смотрелся там как неуклюжий медведь среди утончённых журавлей.       Посчитав, что проблема в отношении, я совсем скоро получила признание Бинхэ, что четыре великих искусства, на изучение которых и делал упор Цинцзин, вызывают у него трудности. А исправить это он не мог, ведь практически всё свободное время уходило у него на выполнение поручений, что ещё больше отдаляло его от сверстников.       То, что Бинхэ не предназначен для искусства, я поняла давно, ещё когда зачитывала ему стихи, а он старательно удерживал на лице мину великого мудреца. «Что ты понял?» вызвало у него растерянность и глубокомысленное «Оно, наверное, про любовь…», а у меня — задушенный смех, ведь тот отрывок посвящался Родине, и хотя технически Бинхэ прав, таким размытым ответом можно было описать практически всю поэзию.       Через месяц, когда стало ясно, что проблема сама собой не решится, а Бинхэ начал получать наказание за свои стихотворения и игру, пришлось, стиснув зубы, предложить ему помощь с разжёвыванием материала. Он, помявшись, согласился.       Для решения пришлось обратиться к библиотеке Цинцзин.       Библиотека Цинцзин была гордостью своего пика. В ней были собраны всевозможные трактаты самых разных веков и научной ценности. Но главным её преимуществом было то, что ворота были открыты для всех желающих, и любой ученик хребта Цанцюн мог явиться туда и читать столько, сколько ему было угодно. Разумеется, чаще всего в ней обитали адепты Цинцзин хотя бы потому, что наставники отсылали их брать в ней литературу, и им не надо было преодолевать большое расстояние, чтобы взгрустнуть над сборником философских излияний какого-то общепризнаного пердуна.       Встретить там адепта Аньдин было достижением. Встретить адепта Аньдин на вечерней прогулке и не в мыле в целом было удивительно, ведь наш пик больше всего напоминал пчелиный рой, в котором пчёлы носились как сумасшедшие, вырубаясь по команде к заходу солнца, чтобы были силы носиться подобным образом и на следующий день. Постигать что-то высокое в таких условиях было невозможно, специальных занятий тут не проводилось, а основной контингент составляли бедняки, которым некуда было идти, поэтому встретить у нас талант, что выделялся бы в тонких искусствах или в мастерстве владения меча было делом сложным.       К счастью, дома в меня вбили основы всего, что могло бы понадобиться богатенькой госпоже, а умение выпендриться перед столь же богатыми гостями игрой на гуцине, декламированием стиха или рассуждением о картине было тем, что делало из тебя не просто нахальную козявку, а козявку образованную и утончённую. Местные стандарты были странноваты на мой вкус, но соответствовать им было не сложно, если у тебя был подвешен язык, и ты мог увидеть в колыхание листа «радость жизни, что прелестна в своей живости и непосредственности и столь же печальна в неизбежном обновлении, сменяющим поколения незаметно и рутинно, с каждым годом приближая дерево к увяданию».       Разумеется, пик Цинцзин требовал от учеников больше, чем мои учителя, делавшие мне скидку за хорошую оплату и невинные глазки. Однако это было несложно наверстать, если ты имел образец, и я три раза в седмицу — именно в это время Бинхэ задавали «домашние задания» по поэзии и музицированию — в ночи тащилась в библиотеку, брала сборники великих пердунов и, подражая размеру, стилю и ритму, писала стихи, чтобы сохранить душевное здоровье учителей Бинхэ, а самому Бинхэ — его сон и здоровье физическое.       Конечно, страдать одной я категорически отказывалась, поэтому рядом со мной страдала и причина моего раздрая. К счастью, ночью редко можно было встретить рвавшихся к знаниям адептов, поэтому в это же время я проводила свои «занятия для отстающих». А ещё потому, что больше свободного времени у меня было и не найти… — У тебя не получается выстроить ритм, это похоже на пару несвязных предложений, — устало вздыхала я, смотря на чужие неровные иероглифы и массируя висок. — Давай сначала поработаем над смыслом… Зачем ты упомянул в описании природы черепаху? — Потому что учитель говорил о черепахах? — неуверенно ответил он вопросом на вопрос, смотря, как я ставлю заметки на бумаге, чтобы позже он мог вспомнить, о чём мы говорили. — А черепаха символ чего?.. — ожидая продолжение, поинтересовалась я. — Символ… твёрдости?       Я с интересом подняла взгляд. — Ну, у неё крепкий панцирь, — осоловело почесал макушку он, вызывая у меня весёлый смешок. — Можно взять и это значение, но нужно будет обыграть, — задумавшись, ответила я, почесав нос деревянным кончиком кисти. — Но в целом черепаха ассоциируется с долгой жизнью. Также у неё есть персонификация, это гигантская черепаха Аой, что по мифам участвовала в сотворении мира. Ещё она упоминается в…       Ло Бинхэ внимательно слушал, несмотря на усталость, и когда были разобраны недоработки и уточнены значения, начал переделывать работу, пока я со вздохом продолжила написание стиха. Через какое-то время послышался гулкий стук — и я, ничуть не удивившись, увидела, как Бинхэ спал, уткнувшись носом в незасохшие чернила.       Как-то так и заканчивались все наши занятия поздней ночью. И я, видя эту умиротворённую картину, раздражённо вздыхала, дописала задания Бинхэ, тормошила его и, утерев грязное лицо, пока чернила не засохли, провожала того до ученических комнат (они были по пути), в которые он упорно не заходил, пока мой силуэт не исчезнет вдалеке.       Подобные ночные вечеринки не могли пройти бесследно — лёгкая рассеянность и тёмные круги под глазами стали моими верными спутниками, но я утешала себя тем, что рано или поздно Бинхэ поймёт соль и перестанет писать откровенный бред, что подтверждали его незначительные успехи.       К чести Бинхэ, было и то среди четырёх великих искусств, в чём моя помощь ему совсем не требовалась (скорее это он мог меня многому научить). И этим искусством была стратегия. — Ты совсем не думаешь! — возмущался он, когда наступал долгожданный редкий перерыв, и наступало время игры в го.       Я обидчиво щурилась, мудро умолчав о том, что какой-то полёт мысли у меня всё-таки был. — И что же я делаю не так? — фыркала я, скрещивая руки. — Ты сосредотачиваешь силы на сложном укреплении, — приняв знающий вид, значительно говорил он, тут же подтверждая свои слова ходом, отсёкшим от меня часть доски. — Учитель Сунь-Цзы говорил, что военная тактика подобна речной воде: с высокого места она стекает вниз. — Понятия не имею, что это значит… — пробухтела я, делая ход. — Смысл состоит в том, чтобы ударить по слабой стороне соперника, избежав сильной… — прошелестел он. Его черты лица неуловимо ожесточились, а глаза будто зажглись. — И только тогда доска будет принадлежать лишь тебе…       Я с треском проиграла.

***

      Регулярные «Домашние задания» Бинхэ вводили в тоску — я уже давно не занималась подобной ерундой, а на Аньдин из домашки было лишь хорошо отоспаться, в чём я и без дополнительных заданий умудрялась напортачить. И если каллиграфия и стратегия не нуждались в моей помощи, то стихи и мелодии на гуцине я ставила Бинхэ почти всегда сама.       Так что когда Бинхэ задали своеобразную «контрольную», что должна была пройти через кучу рук, и оценивание которой тревожило всех учеников Цинцзин, по словам Бинхэ, я, мягко говоря, была не в восторге.       Подобная ответственность нехило давила на плечи. А то, что на её выполнение выделили две недели, освободив от других задач, не особо помогало — я всё равно занялась этим по старому доброму завету «Пф, да время есть!» в последние три дня.       Перелопатив кучу учебников и потратив целую ночь на составление приблизительной композиции, я с гудящей головой и подрагивающим глазом на следующий день нервно грызла кончик кисти, смотря на получающееся творение и жалея, что решила пощадить и освободить от этого Бинхэ.       Форма «Цы» предполагала не только стихотворение из неравных строк, но и музыкальное сопровождение, на которое оно, собственно, и писалось. Так что от учеников требовалось не только сочинить музыкальную композицию, но и придумать сочетающиеся с ней стихи. Я не понимала, зачем первогодкам давали такие сложные задачи — каким бы крутым не был пик, за полгода композиторов и стихоплётов из сопливых детишек сделать было задачкой похлеще, чем из демона вылепить девицу, чтущую мораль.       Помянув в мыслях крепким словцом учителей и главу Шэнь в частности, я повернула голову на шум и прищурившимися от идеи глазами уставилась на вошедшую прицесску.       «Принцесской» я прозвала про себя юношу, которого изредка видела по ночам в библиотеке. Эта царская особа смеривала меня при встрече холодным оценивающим взглядом и, сузив глаза, если я не проявлю должного почтения, эффектно разворачивалась и делала вид, что меня не существует. Учитывая, что встречи наши обыкновенно случались, когда мы были только вдвоём, зрелище это было забавным.       Принцесска принадлежала к Цинцзин, что показывали её зелёные одежды и высокомерное выражение лица, а также навскидку была из старожилов — хоть по заклинателям и не скажешь, сколько им лет, но то, что порог в двадцать два года та преодолела, можно было признать уверенно. Волосы она, соответствуя местным модникам, имела длинные, заколотые в изящной короне, что явно имела какой-то свой высокопарный смысл, но у меня вызывала нездоровые ассоциация с Диснеем. Правильные черты лица, зелёные лисьи глазки и общее впечатление женоподобности делали принцесску местным эталоном мужественности вопреки иномирской логике, и наверняка проблемой отсутствия поклонниц этот кекс не страдал.       К моему счастью, пару недель назад, когда мы пересеклись взглядами между книжных проходов, я, недоумённо моргнув, уважительно кивнула, и принцесска медленно со странным лицом отзеркалила этот жест. Так мы и кивали друг другу при встрече, из-за чего нас можно было хоть и с натяжкой, но всё же назвать знакомыми.       Так что через какое-то время после его прихода, проверив несколько раз композицию и понабравшись наглости, я подошла к его столу и, растянув губы в приветливой улыбке, когда его взгляд, оторвавшись от книги, остановился на мне, сказала бодрое: — Привет!..       Лицо принцесски приобрело выражение чего-то среднего между возмущением и шоком, и я, решив, что стоит высказаться, пока меня с порога не отбрили, поспешила протараторить: — Прости, что отвлекаю, но я вижу, что ты обучаешься на Цинцзин и явно имеешь много опыта с сочинением стихотворений! Такой прекрасный и изящный юноша не мог остаться незамеченным, и на своём пике наверняка занимает первые позиции. Позволишь ли ты этой недостойной высказаться и поинтересоваться мнением учёного мужа, что столь целеустремлён и образован, что не оставляет самосовершенствования даже по ночам?..       Я в молитвенном жесте прижала руки к груди, изображая на лице надежду и благоговение — мало кто злился, если ты бросал дровишек в его эго. Однако, этот тип возмущённого удивления не растерял и, явно находясь в некотором замешательстве, сказал столь величественно, будто кидал кость собаки: — Позволяю. — Замечательно! — тут же взбодрилась я, без спроса садясь за стол и растягивая губы в довольной улыбке. Предположив, что собеседника раздражает мой неформальный тон, будто мы с ним близкие друзья, хотя порой родные братья не позволяли себе раздвинуть рамки, я решила, раз уж начала, немного поиграть стилями, чтобы и принцесску уважить, и совсем уж грубиянкой не предстать. — Понимаете, эта недостойная вторую ночь занимается тем, что сочиняет музыку и стихи, соответствующие высоким стандартам Цинцзин. И хотя я считаю, что мой вкус недурён, всё же имею сомнения в своей… м-м, высокой компетенции. Вы наверняка слушали уроки у самого мастера Шэнь, поэтому несомненно имеете чувство прекрасного и умело отличаете зёрна от плевел. Не будете ли вы столь великодушны, чтобы своим намётанным глазом оценить качество моей работы?       Прижав листы к груди и умоляюще посмотрев на собеседника, я дождалась того, что он молча протянул мне руку, и с радостью вручила ему свои намётки. По его выражению лица нельзя было сказать, плохо написанное или нет, однако через время, достаточное для изучения, он недоверчиво уставился мне в глаза. — Ты сама это написала? — Что, так заметно, да? — уныло протянула я. — Неплохо, — скупо похвалил он, вновь вчитываясь в работу. — Мне мало «неплохо», — цыкнула я. — Можете сказать, что стоит переделать? — И зачем мне тебе помогать? — с фырком ответил он, легко отбрасывая мою работу.       Я едва глаза не закатила — так и знала, что по доброте душевной на Цандюн только подзатыльники дают. — Я учусь на пике снабжения, старший брат. И если есть что-то, в чём ты нуждаешься, можешь сказать мне. Будь уверен, я это добуду и принесу, — терпеливо объясняла я, вздёрнув подбородок. — Меня не интересуют вещи, — фыркнул он весело, доставая откуда-то веер. — Не интересуют? — удивлённо повторила я, задумавшись. — Может, хотите, чтобы я что-то написала? Стихотворение, мелодию, может, живопись? Вам же задают задания? Предупреждаю только, что придворную живопись мне всегда ругали. — Считаешь, я не в состоянии справиться сам? — поднял брови он столь выразительно, что я смутилась. В целом, было что-то в его тоне высокомерно-насмешливое, что создавалось впечатление, будто лев с ленцой и скукой смотрит на лай шакала. Подобное пришедшее в голову сравнение мне не понравилось достаточно, чтобы недовольно дёрнуть бровью и преисполниться лёгкой неприязнью. — Отчего же? — кинула с фырком я. — Можете прекрасно, раз дожили на пике до своих лет. Однако, в моих работах есть свежий взгляд и новизна. И если вам захочется впечатлить учителя, можете обратиться ко мне… Ладно. Могу предложить ещё сладкий пирог, кулёк леденцов, свою компанию… или её отсутствие. Хотите, я буду уходить читать на улицу, пока вы будете заниматься здесь?       Его взгляд едко и молча буравил меня достаточно, чтобы потерять надежду. Приняв, что последний довод был не лучшим, ведь размеры библиотеки позволяли друг друга не видеть, не то что игнорировать, я вздохнула. — Не буду вам мешать… — пробормотала я, забирая наработки.       Когда я уже встала и развернулась, чтобы продолжить мозговой штурм, за спиной выразительно кашлянули, демонстративно вытягивая ладонь. Мои глаза в восторге загорелись.       Скрыть облегчение и радость такой величины, будто я выиграла в лотерею (я очень боялась, что своей помощью Бинхэ лишь наврежу), было невозможно, и юноша косился на моё воодушевлённое лицо всё время, пока мы разбирали итог.       Как оказалось, мелодия получилась «сносной», а положенные на неё стихи пришлось отстаивать перед наполненным едкого сарказма юношей, что на каждое моё слово имел свои два. Впрочем, в какой-то момент, переставив и поменяв пару строчек и слов, я почувствовала себя победителем, ведь эта принцесска перечитала итог с крайне задумчивым лицом и не смогла за что-то прицепиться, что с таким характером юноши можно было засчитать за личное достижение. — У тебя запоминающийся стиль, — в какой-то момент сказал он таким тоном, что было непонятно, его этот факт приводит в неудовольствие или заставляет переосмыслить вселенную, в которой слагать стихи может кто-то с Аньдин. — Соединяешь противоположные вещи, играешь на контрасте, а в конце подводишь итог, в котором читатель отдаляется, смотрит масштабно и видит пронизывающие строки гармонию…       Недоумённо моргнув, я на всякий случай кивнула и с надеждой спросила: — А можешь переделать?       Он молча поднял на меня взгляд, приподнимая брови. — Понимаешь… — в какой-то момент я окончательно перешла на неформальную речь, ведь в моём отношении особо не церемонились. — То, что я пишу необычно, это, конечно, хорошо… Но мне нужно, чтобы любой учитель Цинцзин, взглянув на итог, мог оценить его высоко… И не сумел придраться. — Зачем адепту Аньдин оценка учителей другого пика? — подозрительно сощурил глаза он. Я кисло поморщилась. — Гонюсь за совершенством, — не сумев скрыть сарказма, ответила я, лишь задним умом поняв, что с таким поведением мне не только не помогут, но и уши надерут. — А учителя Цинцзин своим разумением олицетворяют его. — Считаешь, я поверю? — фыркнув, поинтересовался он, закрыв лицо веером.       Вместо ответа я многозначительно пожала плечами. — Так поможешь? — с надеждой выдохнула я, и он через пару мгновений вновь взял истерзанный лист. — Стих и так неплох, — помахивая веером, будто нехотя выдавил он. — Отрицать было бы глупо… Не думаю, что мастера Цинцзин оценят его низко. — Даже мастер Шэнь? — приободрившись сомнительной похвалой, довольно спросила я.       Он вперил в меня пристальный взгляд, и я, смутившись, тоскливо выдохнула, поднимая руки: — Ладно-ладно, я поняла, что до его одобрения мне, жалкой смертной, далеко, только не смотри на меня так, пожалуйста…       В конце концов, сославшись на мнении, что итог получился достаточным, чтобы предстать перед светлыми очами поборников искусства, я, забыв про совесть и сон, помучила несчастного адепта вопросами, которые накопились у меня за время выполнения домашних заданий Бинхэ и которые не с кем было прояснить. Как оказалось, принцесска собеседником был интересным. Внимательно слушал и не смотрел на меня со священным ужасом, если я критиковала признанных мудрецов или изворачивала стили.       Получилось даже с интересом поспорить, узнать что-то новое и с удивлением открыть для себя, какими оратором могут быть ученики, посвятившие жизнь самосовершенствованию и искусству. И лишь когда в библиотеку любопытно заглянули первые лучи солнца, я со стоном вспомнила, что мне нужно идти на пик. — Скажи, что тебе нужно, — с куда большим расположением говорила я, сонно улыбаясь и потирая глаза. — Я обязательно постараюсь это достать… — Ничего не надо, — снисходительно отвечал он, смотря на мою счастливую сонливость. — Не думаю, что это должно сейчас тебя заботить. — Нет-нет-нет, я так не могу! — решительно мотнула головой я. Было бы недальновидно обрывать знакомство с такими интересными людьми. — Хотя бы скажи, где ты живёшь, чтобы я смогла тебе потом передать… О, а ты завтра здесь будешь?!       Получив согласие и клятвенно заверив, что обязательно приду, я вернулась на пик с унылым размышлением о том, как пережить этот день.       Как и ожидалось, переживался он на автопилоте, что постоянно подводил, из-за чего я то кого-то сбивала, то колола пальцы, то переспрашивала всё по двести раз. Это привело к некоторым проблемам, да и времени на то, чтобы найти презент для благодарности, было не сыскать. Впрочем, идею вернуться в библиотеку я не оставила, даже когда у меня потемнело от усталости в глазах.       Принцесска обещание сдержала и, когда я пришла, уже мерно цедила принесённый откуда-то чай. Окрестив юношу про себя индюком, я смягчилась, когда и мне налили чашку, и общалась с таким пылом, будто это не я не спала третью ночь. Кажется, на часе третьем, когда стало особенно уютно и тепло, а имя обсуждаемого мудреца начало казаться смешным, я слушала чужую мерную речь с расслабленной улыбкой, моргнула дольше обычного… и открыла глаза, когда меня легонько потрясли за плечо. — Уже рассвет, — тихо сказали мне, и я, осоловело моргнув, в растерянности осмотрелась.       Солнечный свет падал на корешки, подсвечивая летающие в комнате частички пыли, а чайник давно перестал испускать пар. Его гранёный бок игриво пускал блики, что падали на стены, книги и… внимательные зелёные глаза. И в этот момент тягучей сонливой неги они показались мне такими умными, красивыми и знающими, что я стремительно покраснела, сама не зная от чего.       Лишь когда я неловко попрощалась, искренне поблагодарив за компанию и невнятно выразив надежду встретиться вновь, я вышла на улицу и, смотря, как солнце раскрашивает красными тонами небо, ознаменуя рассвет, позволила робкой улыбке появиться на губах и поймала её ладонью.