herr zigvolt, won’t you marry me

Ветер сегодня мягкий, ласково игривый, хоть и холодный. Порой ветер налетал насмешливой бурей и трепал волосы, путая невзначай русые пряди. Но это бывало лишь порой. День был похож на жидкий подтаявший лед — уже не теплое лето, но уже кристально чистое начало осени. Ясени пахли особенно терпко. — Какой еще спаринг? И правда, Сильвер, о каком вообще спарринге идет речь? Рене так понимает этот вопрос, что срывается с чужих губ испуганной птицей. Подбитой и дрожащей. Даже в тихом и всегда столь плавном тоне голоса Сильвера легко угадать это мимолетное насыщенное волнение, столь плохо скрытое за тончайшей вуалью спокойствия. Придя сюда, они хотели только развеять ее блеклую хандру, что растекалась где-то внутри пролитой масляной краской. Они оба ожидали найти здесь уединение. А не… Себка. Проклятого, шумного, наглого и полуголого Себека. В какой момент эта ее жизнь в стенах паршивой школы стала еще абсурднее, еще страннее, чем была — это Рене понять не смогла. Не так давно она понемногу начала привыкать к тембру чужих голосов, извечной компании Лилии и Сильвера. Только-только запомнила витиеватые коридоры Диасмонии, что стелились каменным плющом. Недавно, наконец-то, позволила себе расслабленно читать местные книги (язык которых она понимала… просто потому). Только стоило Рене немного обжиться в новой шкуре — в своем и не-своем теле, в образе той злосчастной попаданки, который раньше она воспевала — как… Как случился этот бешеный Себек. Казалось, хуже день уже не может быть — и так она наслушалась весьма недвусмысленных свистов в свою сторону или издевок в форме лести, пока гуляла. Так нет! Когда мучения Рене уже начали подходить к концу — пожалуйста, новый повод для томных страданий и тяжести в груди. Искренняя помощь Сильвера, его трепетная забота и теплая улыбка почти залечили душевные раны Рене. Сегодняшние мелкие Раны, ее маленькие социофобные припадки, которые она столь надежно скрыла за каменным лицом. И тут же все труды этого чудесного юноши насмарку! А все потому… Потому что «господин» Себек решил удостоить их двоих своим великосветским вниманием! Порадовать присутствием своей дворянской персоны! Разрушил то маленькое убежище среди широких древ, что с таким трудом нашел Сильвер. Конечно, поле для спортивных занятий, как и поведал Сильвер ранее, было почти пустым к обеду — «убежище» от лишних взглядов было как бы к чему. Но все-таки им хотелось точно остаться вдвоем (как бы интимно это не звучало). Рене довольно быстро поняла, что Сильвер подобен ей в этой странной любви к созерцанию собственного одиночество. И, хотя, он часто рассказывал о своих многочисленных друзьях в академии, вроде какого-то Камиля и Эйдие, тем не менее, свободное время он чаще предпочитал проводить наедине с книгой, фехтованием или отцом. Так, что, если большая часть поля оказывалась пустующей, где-то среди деревьев и кустов орешника, было проще расслабиться. Тем более на широких камнях в корнях старинных ясеней можно было удобно сесть, наблюдая за тренировкой Сильвера. Но, увы и ах, ныне все приятные ожидания в прошлом! Теперь у Рене, вместо хоть немного приятного окончания утомительной прогулки в виде показательного выступления Сильвера, бушует сердце, болит голова, и дрожат пальцы рук. А все потому… потому что этот чертов Себек Зигвольт мало того, что столь бестактно ворвался в их уютно общение, так еще и оказался без рубашки! — На мечах, Сильвер! Голос Себека звучит столь оглушительно самодовольно, что Рене приходится предпринять над собой усилие, дабы унять тревожную дрожь. Ей дурно. Потому, что не каждый день нагие парни ходят перед ней. Настолько нагие. И. Настолько. Красивые. Если бы ей бы пару месяцев назад, когда она просиживала юбки дома, сетуя на свою скучную жизнь, сказали, что глянцевые фотографии мужчин с идеальным прессом и широкими плечами в модных журналах — реальность, а не жертва фоторедактуры, Рене бы расхохоталась в голос. Но теперь было как-то совсем не смешно. Потому, что та перевернутая вверх дном и вывернутая три раза наизнанку страна чудес, где она оказалась, с каждым новым днем становилось все большим гротеском, чем стоило бы. Привыкнуть к толпе мужчин, точнее даже мальчиков, — это еще было можно. Все-таки Рене была педагогом по образованию. Но привыкнуть к голым мужчинам. Хрупкая гетеросексуальность Рене еле выдерживала такой натиск. Не повезло ей попасть в мужскую школу, при этом любя прекрасные мужские тела и призирая недалекие мужские мозги. Она и так порой заглядывалась крамольно на подкаченные руки Сильвера, боясь в такие моменты взглянуть в лицо Ванружа. А теперь ей что делать? Мерзкое ощущение себя самой презренной грешницей выступало потом на коже. Себек был даже не второгодкой, он был таким… маленьким. И все-таки его тело… Бронзовая кожа, что искрилась под неровной тенью. Очертания мышц, гордо расправленная спина. Это все столь преступно красиво. А Рене такая слабая, раздосадованная дама. Которая не сама совращает малолетних, а эти невозможно раздражительные малолетние совращают ее. Ужас. Делая глубокий вдох, Рене старательно отводит взор. Рассматривает узор коры. Скитается глазами по небу. Всё — только бы не пасть еще ниже, чем сейчас. У нее и так вспотели ладони. И лицо горит неистово чем-то алым. Но кажется, Сильвер был прав. И Рене в каком-то смысле может и интересна Себеку. Например, как предмет издевательств. Ведь как только она опускает взгляд к земле, голос Зигвольта вновь громом звучит где-то рядом. — А ты, наблюдай за тем, как я сокрушу Сильвера, Рене! Дергаясь неровно на своем каменном «троне», Рене ощущает, как сильно перепуталось широкое платье меж ее ног. Складки бархата и атласа цеплялись за траву, каблучки наступали на пышную ткань. От неожиданности и столь самонадеянного голоса, Рене, повинуясь одним только инстинктам, словно загнанный олень, быстро переводит взор на Зигвольта. Жалея об этом тысячекратно. Потому что Себек почему-то, зачем-то, для кого-то, такой красивый сейчас. Глаза — отливают золоченным медом. Терпкие губы — изогнуты браво в усмешке героя. Волосы — мятный изумруд драгоценных колец. А уши — острое напоминание о крови фей. Себек красив и телом и лицом. Даже с ужасным характером и полным отсутствием манер (или их избытком?). С капризами пятилетнего дитя, с амбициями мужественного гвардейца. С идиотским произношением ее имени на бархатном выдохе. Себек Зигвольт — это тот неимоверно тяжелый и сложный, вечно кричащий тип безбашеных парней, которые всегда столь раздражали Рене. Особенно раздражали своей чертовой уверенностью в себе и своих силах, которой у нее самой никогда не было. — Поняла, Рене? Собственное имя кажется каким-то неясно стылым в его словах. Он обращается к ней «Рене», но почему-то это больше звучит как титул. Как что-то ужасно официальное. Словно бы она и правда та самая «ведьма» о которой он что-то лепетал в тот раз. Себек ретиво поводит плечами — словно жеребц. И Рене делает глубокий вдох, моля судьбу отправить ее домой. Потому, что уже невозможно терпеть подобные издевательства. Мальчишка, который более всех казался идиотом, теперь приковывает к себе взор. Подумаешь, вроде бы ничего такого — просто отвернись. Но Рене не может отделаться от дурацкого ощущения, что несмотря на то, что Себек ведет себя, как ученик начальной школы, в нем все-таки… есть что-то от храброго рыцаря. И это не только фигура. — Поняла, — уповая, что голос все же не дал трещину, словно бы хрупкий лед, Рене сжимает руки в замок на подоле платья. Крепко сцепляет пальцы, так что костяшки жалобно хрустят и белеют. В моменты стресса она обычно превращалась в застывшую на морозе розу. Лицо становилось безучастным, а взгляд бесцветным. Она закрывалась в плотный бутон, только чтобы тихонько вопить внутрь себя. Как сейчас. Хорошо, что не смотря на тело взрослого мужчины, Себек был (был же?) еще малышом. Он бы точно не понял такого хитрого хода. Не понял, что Рене на самом деле бьется мотыльком, стараясь не выдать своего… смущения. Растерянности. И тихой ярости. Ведь сегодняшний день решил ее окончательно подбить. И Рене долго будет плакать в подушку вечером, как только господин Лилия покинет ее комнату. Тихая злоба выступит каплями на лице, заставляя ее проклинать всеми нехорошими словами этого мерзкого Себека, что так виртуозно испортил ей конец прогулки. Да, и в целом, подпортил ей жизнь здесь знатно. Наговорил гадостей, наговорил комплиментов. Следил за ней, как настоящий сталкер. И чуть ли не заигрывал, раздеваясь! Непростительно. И отвратно. И смущающе. Но всё это делать Рене будет вечером, в сопровождение темноты и теплого пледа. А пока, придется, стиснув покрепче зубы, и стараясь не забывать дышать, смотреть. Хоть какие-то капли нарцистичного достоинства в Рене все же остались. Сдаваться сразу, просто уходя со спортивной площадки, она не хотела. Да и не могла — дорогу в Диасомнию все равно плохо запомнила. Топографический кретинизм — враг всех женщин. — Надеюсь, вы покажете мне хорошую дуэль, — хмыкая то ли устало, то ли гневливо, Рене усаживается поудобнее, уже плюя на испачканное платье и слишком часто вздымающуюся грудь. Плакать будем вечером. А сейчас будем злиться и смотерть.