Послушница.

—Мы заберём её и никто не узнает. — Заговорил Изана, обдавая холодом кабинет нашей главной монахини. —Это незаконно. — Монотонно начала монахиня в который раз. —Серафима, не пора ли тебе в келью? — Её непроницаемый взгляд, скорее всего не специально, но попытался разбить цепи наложенные на воспоминания.

***

Подвал был в завесе паутин, которые не срывали или не убирали, казалось, годами, а то и десятками лет. Окошко, если его можно таковым назвать, было единственным источником света и воздуха, оно было без стёкол, с решеткой и в виде креста. Так странно, что именно крест, был глотком воздуха, спасения. Крест на груди, пытался согреть, обжигая, напоминания о себе и выбранной вере. Диафрагма сжалась, перекрывая воздух, что смог бы служить освежением. Пыль, что осела, кажется не только в лёгких, но и в самой крови, текла по венам словно яд, разъедая, создавая смертельные тромбы. Нос уже не мог нормально принимать кислород, он постоянно чесался, зудел, он был бы растерт до ссадин, будь возможность его почесать. С горла срывались хрипы, там тоже осела треклятая пыль, хотелось воды, хлеба и солнца. Солнца, что скупал бы в своих ярких лучах, давая надежду и веру, желание жить. Но наперекор этому пробивало желание скупаться в лучах луны, отдаться пытке искушения, изувечить все своё тело. Кандалы были обжигающе холодными, они были затянуты до посинения конечностей, что пробирало онемением. Они отнюдь не нагревались от тепла тела. А может, я вовсе была холодной настолько, что бил озноб от самой себя? Надколенники будто пробили маленькие камешки, они, кажется, были раздроблены, а кусочки кости, что расползлись по коленному суставу, доставляли настолько невыносимую боль и дискомфорт, что смерть была бы лучшим исходом. Взор агатовых нечитаемых и непроницаемых глаз, пробил разрядом, заставляя выпрямится. Её тихие шаги вокруг моей тушки отбивали тупой болью в голове, стуча по затылку, кроша череп на атомы и каждый выпивался обратно в тело, вызывая мурашек. —Здесь, я оставлю тебе такую боль, после которой тебе не захочется притрагиваться к своему телу до конца твоих дней. —Где здесь? — Прошептала я, пытаясь развернуть голову, ловя ход её мыслей и взгляд. —Прими же клеймо, войди и исповедуйся. Отдайся же Богу. Из-за её спины мельком показалась спица, тонкая, в чёрной грязи, на конце которой красовался какой-то знак, что был раскалён до самого предела. От него исходил жар за десятки сантиметров, а ярко-оранжевый цвет мелькал в темноте, заставляя глаза слезится. Поясничные позвонки приняли в свои объятья клеймо, оставляя за собой невыносимую боль. Оставляя ожог, кажется, второй степени. Из глаз, что так давно не позволяли себе плакать, прыснули слёзы, обжигая холодное лицо. Я выгнулась, желая отдалится от этого предмета, вызывая невероятную боль в спине не только от неестественной позы, но и от малой подвижности последние дни. Истошный крик взывал головокружение, за которым последовало беспамятство, удушающая тьма.

***

И разбил. Ожог расправил свои крылья феникса, выжигая воспоминания так ярко, что я пошатнулась, хватаясь за голову. —Риспиме, вы же сами хотели с ней переговорить. — Послушница, стоящая по левую сторону от монахини, секундно обнажила зловещую ухмылку. —Совсем забылась с вами, Курокава-сан. Я ещё раз повторюсь, покиньте территорию женского монастыря. Вы аморально перечите правилам, мешая всем рабыням сосредоточится на работе. Уберите всех своих подчинённых, освободив заложниц, иначе мне придётся звонить в полицию. — Риспиме, не отрывая взгляда от подсвечника на своём столе, говорила непринужденно. Будто бы могла что-то противопоставить главе преступной организации. —Я уйду отсюда только с Мизуки и... — Он перевёл взгляд на меня, блаженно закрывая глаза, прикрывая отчего-то дрожащие глазные яблоки, — И Сато. Тогда никто не пострадает, а храм останется в целости. —С чего бы? Незаконно ворвавшись на территорию, что запрещает своевольные посещения без раней договорённости, вы собственноручно тянете за ниточки моих рук для звонка в органы. Ни одна из семей не подтвердила и не предупредила о их выходе. — Она прочистила горло, продолжая чуть увереннее и серьезнее, — Мизуки — трудница. Её глаза сияют, она заверила нас, что здесь обязательно станет монахиней. Серафима Сато — послушница, певчая нашего хора, гордость монастыря, со дня на день она окончательно отдастся Богу, станет монахиней. Она служила нам на протяжении не одного года, показывая лучшие результаты. Я затаила дыхание, впервые слыша о том, что могу принять обет, что смогла добиться таких высот. Ведь всё, что они делают со мной перечат этому. А потом удушье предательства сковало горло, делая комок в нем огромным, перекрывая воздух. —Мне плевать на вашу секту. Мы разъебем это место за минуту, и никакая полиция не успеет нас даже увидеть. Отдать двух девушек, чьи семьи уже забыли про их существование — так трудно? — Руки Изаны расположились по обе стороны от стола Риспиме. Уверенность его плескалась с краев, но отдалённо слышались нотки безучастности и полного наплевательства на происходящее. —Я забираю Серафиму и Мизуки. Ухожу отсюда. И больше не прихожу. Не обсуждается. —Оставьте нас наедине с послушницей. — Она встала, опрокидывая стул с грохотом, за ним свалилось моё сердце. Я впилась взглядом в затылок Изаны, ожидая его реакции. Он развернулся на пятках, секундно осматривая меня с ног до головы и вылетая с комнаты, перед этим открыв дверь с невероятной силой вбивая в стену, отчего посыпались строительные материалы. Эти крошки падали с эхом, пробуждая тревогу. —Если кто-то узнает о том, что здесь происходит — ты умрешь. Мои люди найдут тебя везде. Они всегда рядом. — Монахиня держала подсвечник у моего горла, параллельно вдавливая меня в стену. Короткие ногти естественно впились в ладони, успокаивая меня, отгоняя её угрозы с затуманенного разума. Детище всех этих мыслей пылало, горело, разрасталось. —И даже если не они. Демоны, живущие в тебе, тебя сожгут. Сотрут с лица земли. Разрасталось, и так сильно впивалось когтями в тело. Окутывая нитями боли, что окручивали шею; разрезая горло, как физически, так и морально. Темнота в глазах разлилась и по телу. В миг, восстал облик Изаны. «—Умри ради меня.» — Завораживающе шептали его обветренные губы, а тёмные черты тела одаривали неистовым спокойствием. Хотелось коснуться его. Обжечься. И с большим усилием я открыла глаза. Впервые пытаясь противопоставить заговорщическим мантрам монахини свой — желающий мести, смерти и очищения. Свои глаза, что казалось до сих пор отсвечивают фиалковыми. Образовавшийся ком в горле, что появился из-за сухости в гортани, в дыхательных путях; что появился из-за холодного до одури подсвечника у горла, сдавливал всю силу и я по прежнему оставалась слабой против этой женщины. Я всегда так сильно хотела выиграть её, но в итоге проиграла себя. —Не забывай пройденный путь и выбранную веру! — В её звонком голосе прорезались умелые наигранные нотки грусти, она вдруг покружившись вокруг своей оси ловко оставила подсвечник обратно на стол, но не попала на точное место: весь стол был выгоревшим, а след от самого подсвечника был все ещё родного цвета дерева. Слишком выделялось, я скривилась. Глотая воздух, откашливаясь. —Мы всегда тебе будем рады! — Она похлопала в ладоши, пытаясь перекрыть громкостью мой кашель. Всё ещё кровоточащие колени ужасно болели, раны стоило обработать или хотя бы дать время присохнуть. Но я умудрилась не правильно приземлиться на них. И паутина этой боли охватила мои ноги. Воздух будто наэлектризовался, одаривая меня неминуемой тягучестью той самой слизи в груди, что вот-вот заполнит мое тело, принимая слабость. Половицы скрипнули, с них потянуло гнилью, с каждого стыка тянулась чёрная жидкость, заполоняя пространство вокруг меня. Длинные щупальца схватили меня за горло, пытаясь сунуться глубже, коснуться сердца, что готово разорваться от страха. Разорвать грудину, распарить живот, протянуть кишки по всей окружности, разбрызгивая кровь. —Ты предательница? Словно везде и нигде были слышны крики и шёпот. Они резали сотнями иголок слух, саму голову. Впивались невыносимой болью от которой хотелось и кричать, и сжимать челюсти. Закрывать уши, из которых лился скрежет когтей о стены, или пытаться принять свою участь. Отдаться пучине. Отдаться Богу. Что-то горячее в таком холоде коснулось моего лица, просовывая руки через всю слизь, гниль, не боясь её. —Нет-нет-нет. — Прошептала я настолько тихо, насколько могла себе позволить. —Ну и что с ней? — Знакомый голос. Такой знакомый. Чей он? Он так близко, но не в моем сердце, у моей головы. Не во мне. —Отпустите меня. — Приказной тон. Голос, что я узнаю и услышу отовсюду. Белой вспышкой всё вернулось на свои места. Не было ни монстров, ни гнили, ни пожирающего голоса. Был лишь терпкий запах муската, табака и дерева. Мужские духи? Уперевшись лбом в кого-то мне было настолько спокойно, как никогда за последние три года. Что это? Защита? Изана... «—Раз ты не готова умирать ради Иисуса, умри ради меня.» — Значит ты и есть — Бог?