Инсомния

Роза думает, что во всём виновата она. Что мама и папа ссорятся из-за неё, едва не бросаясь друг на друга с кулаками и вываливая очередную порцию ненависти. А ещё, испуганно забившись под стол в своей комнате и запрятав заплаканное лицо меж худых коленок, она порой думает, что родители её не любят. Ей восемь, а в ясных зелёных глазах полное осознание покинутости перед целым миром и звенящая тоска, что плещется подобно неспокойному океану в шторм. И от неё не спрячешься ни под кроватью, ни в шкафу меж вешалок с цветными платьями, ни в тёмном чулане, где обитают чудовища. Да и Роза их не боится. Зачем, если она и сама чудовище? Её опасаются, как бешеного и непредсказуемого зверя, перевозят только с вооружённой охраной и не разрешают заводить друзей. Розе хочется дружить, делиться с кем-то своими пока ещё детскими переживаниями, смеяться и радоваться мелочам так искренне, насколько это возможно при наличии личного карманного ада. Ей уже неинтересно играть в куклы: изуродованные и сломанные ею те давно пылятся на дне коробок, послушно дожидаясь, когда кто-то наконец-то выбросит их в мусорный бак. Розмари много рисует: пачкает бумагу краской, сминает альбомные листы и отбрасывает прочь. Папа всегда выходит цветным, улыбчивым и с яркими голубыми глазами, такими же, как и её любимое платье, подаренное им. Мама — неизменно серой. Мама давно не смотрит на неё, отводя взгляд каждый раз, как Розмари боязливо касается её в надежде получить хоть капельку тепла. Лишь вздрагивает, словно от разряда током, и чуть хрипловатым, безразлично-холодным голосом просит уйти. Роза понимает, что мама нездорова. Во всей её исхудавшей фигуре и посеревшем лице сквозит отпечаток тяжёлой болезни, которая медленно и неустанно пожирает не только тело, но и душу. Подчистую выжигает любые эмоции и желания, оставляя после себя лишь безжизненную пустошь и горький привкус лекарств. Роза понимает, что та питается одними таблетками и порой, не удержавшись, запивает их алкоголем, чтобы после, цепляясь за стену, добрести во ванной комнаты. Мама безвольно падает на колени, сгибаясь над унитазом и пытаясь справиться с тошнотой и алкогольным отравлением. Покрасневшие глаза застилает пелена от боли, а пальцы зло скребут кафель, когда она силится подняться на ноги и ищет хоть какую-то опору. Роза понимает и давно приняла, что мама навечно исчезнет из её жизни, оставив лишь горстку воспоминаний: порой светлых и солнечных, но в большинстве — непроглядно тёмных, серых, как и её рисунки. Малышка не понимает лишь одного — почему мама постоянно зовёт её другим именем. Почему она оставляет на её детском теле следы, что словно нарочно, даже с ускоренной регенерацией, не сходят с бледной кожи, напоминая о минутах страха и одиночества перед угрозой в лице близкого человека. — Папа, кто такая Эвелина? — несмело спрашивает она у Итана, но тот упрямо молчит, не желая отвечать, а сам на мгновение будто становится меньше, сжимается всей своей фигурой в комок и так же моментально выпрямляется. — Ты — не она, милая, — спустя несколько секунд сипло произносит он, и Роза сразу же различает неприкрытую грусть в его глазах. — Но меня так называет мама, — не сдаётся она, — и тот доктор. — Ты не Эвелина, малышка. И никогда ею не будешь, — Итан легко приглаживает её пушистые волосы и, едва слышно вздохнув, меняет тему: — Ты готова? У тебя сегодня «увлекательнейшее» путешествие в лабораторию. Роза утвердительно кивает. За ней должны заехать в девять, и маленький детский рюкзачок уже стоит у двери, дожидаясь своей хозяйки. Папка с рисунками и чистыми альбомными листами, цветные карандаши, заботливо упакованные отцом бутерброды и жетон. Серый стальной кругляшок, с выбитыми на нём мелкими ровными буквами. Папа всю ночь сидел над ним, под светом настольной лампы продавливая резцом ряды символов, и Роза отчётливо помнит, как на его лице блуждала наполненная тоской и лаской полуулыбка, когда он неторопливо протирал поверхность жетона от металлической стружки. Как глядели на благородно поблёскивающую сталь ясные глаза — подобно взгляду на неё, Розу, но в то же время совершенно иначе, с неразборчивым для её понимания светом. Как руки вертели круглую вещичку, водили по тонкому краешку кончиками пальцев и продевали позвякивающую серебристую цепочку. И как после те же руки так зло и нервно зашвырнули жетон в самый дальний угол и больше к нему не прикасались. Роза стащила его себе, поддавшись мимолётному интересу, и долго рассматривала знакомое имя, но незнакомую ей дату под ним, однако так и не решилась задать вопрос отцу, опасаясь, что тот отберёт вещицу. Подарок. Его несостоявшийся подарок Карлу, человеку, что, как и она сама, был подопытным животным в цепких когтях мучителей, облачённых в белое. Она редко видится с ним, зная от отца о запрете на свидания меж объектами, но прекрасно помнит его объятия: немного неловкие, слишком бережные и такие долгожданные. Лицо Карла частенько ускользает из её памяти, сменяясь видениями его болезненной худобы и мелькающих пятен звериных радужек, и порой она с неверием слушает рассказы папы об этом человеке: вспыльчивом, дерзком грубияне, даже не пытающемся контролировать свой гнев. Настоящем урагане, столь неподвластном и неукротимом, что лишь по-настоящему отчаянный смог бы приблизиться к нему и шагнуть в эпицентр стихии. Папа по-доброму называл его «заразой» и улыбался так тепло, что Роза, сама того не желая, растягивала губы в ответной улыбке. Машина с охраной внутри забирает её из дому ровно через десять минут, а спустя полчаса Роза в сопровождении подчинённой Редфилда шагает донельзя знакомыми коридорами лаборатории, чтобы на одной из развилок бетонного лабиринта передать малышку уже лично ему. Крис, мягко улыбнувшись Розе, берёт её за руку и ведёт в смотровую. Мимо мелькают неизменно белые стены, комнаты с огромным прозрачным стеклом для наблюдения — всё до тошноты однообразно. Настолько, что хочется достать фломастеры и добавить в унылость этого места ярких красок и жизни. Но единственный цвет, доступный ей — её же алеющая кровь в стеклянных пробирках, которые отточенным движением наполняет лаборант и, уложив в герметичный контейнер, уносит прочь. — Усаживайся в кресло, — сухо приказывает один из учёных. И прибавляет, когда Роза, сжавшись от звука его голоса, робко топчется на одном месте: — Не заставляй меня повторять. — Повежливее, — тут же отзывается Редфилд, хмуро глядя из-под густых бровей. — Розмари, присядь, пожалуйста. Малышка с обречённой покорностью выполняет просьбу, уже не надеясь, что её так просто отпустят. Иглы под кожу — нет, они больше не пугают её, как и утомительные снятия показателей раз за разом. Не страшат заточенные до невозможности скальпели, поблёскивающие на столах вокруг. Но пугают холод и отчуждённость окружающих, что лавиной несутся в её сторону, сминая всё на своём пути. Даже прикосновения к ней — лёд и латекс перчаток вперемешку с нескрываемым отвращением, в очередной раз напоминающие: ты не дитя человеческое, ты опасность, мутант, маленькое чудовище в облике восьмилетней девочки, объект для научных исследований — и не более. — Проследи, — произносит учёный, указывая Редфилду, — мне необходимо отлучиться. Малышка Роза лишь тихо вздыхает, когда он покидает кабинет, и автоматическая дверь с шорохом закрывается за его спиной. — Крис? — спрашивает она через несколько минут, теребя в пальчиках подол светло-голубого платья. — А я увижусь с Карлом? Редфилд поднимает на неё глаза и задумчиво чешет короткие тёмные волосы. Во взгляде Розы немая мольба и робкая надежда на долгожданную встречу: такая неприкрытая и наивная, что он едва сдерживается, чтобы молниеносно не ответить «да». «Нельзя. Запрещено. Указ свыше». «Пожалуйста», — просят зелёные глаза. «Нельзя. Запрещено. Указ свыше», — прокручивается в мыслях записанная на подкорку мозга команда. Розмари лишь вопросительно поглядывает на него и терпеливо ждёт ответа, сидя неподвижно в лабораторном кресле. Тело увито бесчисленными проводами и приборами, что моментально считывают изменения в показателях и автоматически вносят данные в центральный компьютер. И среди них Роза — со следами усталости под глазами, со сбитой и заклеенной цветным пластырем коленкой — кажется хрупкой фарфоровой куколкой, навечно застывшей во времени. Маленькая пленница с обманчивой иллюзией на свободу. Что у неё есть вообще, кроме себя самой и разрушенной семьи? Сколько раз ей отказывали? Не сосчитать. «Нельзя. Запрещено. Указ свыше», — скрипит в голове. Она ведь так одинока, что плохого во встрече с таким же пленником, как и она? «Нельзя. Запрещено. Указ свыше. Не давай надежду». — Думаю, да, — кивает Крис, заранее осознавая, какие последствия принесёт его ответ. Её, как и Уинтерса, не подпускают, опасаясь, что Гейзенберг снова выйдет из-под контроля. — Правда? — глаза малышки становятся похожи на две монетки. «Нельзя. Запрещено. Указ свыше». — Да, только сниму с тебя датчики. Он медленно поднимается с места в направлении Розы и аккуратно выпутывает её из проводов, для чего-то стараясь не задевать исколотые иглами руки, хотя и сам знает: те уже успели зажить. Он подаёт ей рюкзачок и, зажав тонкую детскую ладошку в своей — за годы службы и обращения с оружием огрубевшую и мозолистую, — выводит из комнаты. Минуя охрану и противно запищавшую рамку, не обращая внимания на удивлённые взгляды учёных и лаборантов — прямо на нижний уровень темницы. — Входи, он здесь, — произносит Крис, когда они вместе останавливаются у неприметной серой двери без каких-либо обозначений. На этом этаже Гейзенберг один, не считая вооруженных бойцов, патрулирующих пустой коридор. — Привет, — обращается Роза к мужской фигуре, застывшей в неподвижной позе на кровати, и крепче прижимает к груди рюкзак, едва встречается со взглядом Карла. — Рад тебя видеть, мелкая, — хрипло отвечает он, театрально разводя руки в стороны, — обнимешь старого знакомого? И Роза бросается к нему, забираясь прямо в кроссовках на кровать, обвивает хрупкими руками шею и вжимается лбом в плечо. Между ними километры расстояния, прожитые годы и месяцы заточения, тонны бетона над головами, но на кассетах памяти бесконечный фильм о благодарности за подаренное тепло и защиту. У Карла — непроходящие фантомные ощущения от прикосновения к живому воплощению любви; у Розы — понимание, что кто-то, кроме отца, не считает её ходячей боеголовкой со смертельной заразой. Кто-то готов обнять её в ответ и радоваться одному лишь виду, невзирая на собственный бурлящий океан боли внутри. Слишком похожи в своём одиночестве, чтобы не привязываться друг к другу. Крис лишь молчаливо усаживается поодаль на пластиковый стул, совсем не желая вмешиваться во встречу этих двоих, и отворачивается, следуя взглядом по швам меж белой плиткой. Третий лишний и чужой, чтобы лицезреть ту откровенную радость, демонстрируемую Розой в отношении Карла. — Как у тебя дела, малыш? — спрашивает Гейзенберг, поглаживая её волосы. — Мама болеет, — чуть подумав, говорит она, а спустя секунду, отстранившись от него, кивает на свои скромные пожитки: — Я учусь рисовать, хочешь покажу? — Конечно, — невесело усмехается Гейзенберг, а Роза, просияв, сползает с кровати и начинает раскладывать свои рисунки у его ног. Деревья и цветы на фоне чистого голубого неба, оттенок которого Гейзенберг не видит месяцами, сочная зелень травы, фигурки людей: знакомых и случайных прохожих, рисунки счастливой семьи — в воображении Розы идеализированные до предела. — Это папа, — демонстрирует малышка один из набросков. — Похож, — мечтательно любуется наброском Карл и подрагивающими пальцами дотрагивается до нарисованного лица, — глаза красивые. — У меня для тебя подарок! — звонко восклицает Роза и начинает рыться во внутренностях рюкзака, совсем не замечая, как на пол со стуком рассыпаются фломастеры. — Это тебе, — наконец-то она вытаскивает нужную вещицу и принимается сбивчиво тараторить: — Папа сделал его, он… Он сидел целую ночь и пилил железку, и буквы, и он сам написал твоё имя… И расстроился почему-то, и что значат эти цифры?.. — День нашей с ним встречи, — сипло отвечает Карл. — Наденешь жетон на меня? И Роза с бережностью выполняет его просьбу, правда, не сдерживается и хитро хихикает, когда цепочка застревает на ушах Гейзенберга и смешно оттопыривает их в стороны. Карл одаривает её ответным смешком, старательно пытаясь не выдать малышке, как ему на самом деле трудно. Роза ослабляет его. Так же, как и ослабляла Миранду, постепенно отбирая её силы. Совершенно неосознанно и неконтролируемо для самой себя, не догадываясь о том, что её наполненные лаской детские объятия заставляют Каду сжиматься вокруг его сердца и замирать в состоянии, подобном анабиозу. Учёные ещё во младенчестве выявили её способность воздействовать на паразита и всячески доказывали свою теорию: начиная от смешивания их компонентов крови и заканчивая всучиванием плачущего ребёнка в руки и без того обколотого седативными Гейзенберга. Но тот молчит, не собираясь даже и словом обмолвиться, и мягко водит рукой по поверхности жетона. — Чего ты ржёшь, мелкая? Сейчас вот, — он шутливо треплет её за ухо второй, — оттяну, и будут, как у меня. — Такие же огромные? — лыбится Роза, совершенно не страшась выполнения угрозы. — Какого чёрта, Редфилд?! — неприятный визгливый голосок больно режет по ушам, в клочья разрывая их маленькую идиллию. На пороге комнаты торчит худощавая фигура учёного, а Крис, слыша обращение к себе, окидывает её безразличным и уставшим взглядом. Стоящая перед Гейзенбергом малышка дрожит, словно испуганный котёнок, медленно отступает на шаг назад, пока вплотную не упирается в колени Карла. Её страх кажется до неприятного осязаемым, слепит глаза выбеленными лабораторными халатами и резким запахом хлорки. Страх звенит стерильными пробирками и беспристрастно втыкает ей иглы под кожу, раз за разом сцеживая очередную порцию крови. — Я ещё раз повторю: какого чёрта? Я ввёл строгий запрет на любые контакты между объектами! — Под мою личную ответственность, — устало отвечает Редфилд, а меж бровей пролегает привычная глубокая складка. — Ты слишком много на себя берёшь, — шипит сквозь зубы учёный, бросая взгляд, то на него, то на Розу. — Руководство обязательно узнает о твоих вольностях, я уж постараюсь. Розмари сильнее жмётся к Карлу в поисках защиты, и тот затаскивает её к себе на колени, обхватывая исхудавшей рукой поперёк хрупкого тела. На запястье такой же браслет, как и у неё — отличительная черта лабораторных узников. Малышка замирает, пряча лицо в складках выцветшей хлопковой рубашки, и нервно вздрагивает, едва её мучитель делает шаг вперёд. Пальцы Карла всё так же поглаживают плоский овал жетона, прощупывая подушечками неровные выпуклые рядки символов. — Необходимо немедленно вернуть образец обратно в лабораторию. Я не собираюсь прерывать исследования из-за твоих… — Роза — не образец, — пресекает его хриплый тихий голос. — Отойди, блядь! — рявкает Крис, вскакивая с места, но не успевает. Металл срывается с шеи и с едва слышимым свистом рассекает воздух. Чуть сплющенный край жетона молниеносно чиркает по шее, оставляя на коже едва заметную косую полосу. Хирургическая точность: разрез тонкой линией проходится по горлу, вспарывая кожу почти на уровне кадыка. Полдюйма до осознания, что не стоит совать руку в пасть голодного зверя, и полтора — до смерти. Открытое предупреждение: донельзя ясное и красноречивое. Крис останавливается и замирает как вкопанный напротив учёного. Он только усмехается, наблюдая за ним — чуть криво и с некоторым злорадством — и следит глазами, как металл делает второй надрез: горизонтальный, такой же чёткий и проходящий ниже, в области трахеи и голосовых связок. — Что? — учёный только вздрагивает, а во взгляде так и читается неприкрытый страх и понимание собственной беззащитности. — Ты? — сипло выхаркивает он, а раны на шее расходятся, будто трещины по земле, обнажая алеющую плоть, и кровь ручейками сбегает по коже, пропитывая ворот белого халата. Жетон, позвякивая, возвращается в ладонь владельца. — Что-то я повторяюсь, да, Редфилд? — рычащий глухой смешок царапает слух кривым гвоздём. — Но с Уинтерсами и не бывает иначе. Крис наконец-то сдвигается с места, даже не обращая внимания, как докторишка впечатывается в стену и сползает на пол, судорожно зажимая горло пальцами и пытаясь хоть как-то остановить кровотечение. Раны несмертельные, не подохнет. — Давай сюда, — Крис протягивает ладонь в направлении Гейзенберга и выжидающе глядит на него. — Пришло время поговорить, Редфилд, не думаешь? — Карл, всё так же успокаивающе поглаживая Розу одной рукой, другой послушно вкладывает в ладонь Криса испачканный в крови жетон и поднимает на него глаза. Глаза, в которых больше нет смирения и усталости, зато есть голодная злость дикого зверя: бесконтрольного, истощавшего, но от того ещё более опасного. Глаза, в которых плещется привычное и — казалось бы — давно утраченное раскалённое серебро. И Редфилд наконец-то и сам понимает это.