Пелагея

творогом бабы Светы, позвонила маме, поработала несколько часов, слушая с застекленной веранды перебранки сорок и жужжание поздних пчел. Развалившись на диване, застеленном песочным, крупной вязки, пледом, прозалипала до обеда в телефоне. Только в самый жаркий кемарный полдень вспомнила, что хотела поискать про книгу, но в итоге опять забыла. Вместо этого поднялась наверх, в мансарду, где был один на две комнаты вентилятор, перетащила его из коридора к себе и под ветерком опять взялась за книгу. Прочитать успела пару строк. Потом жара, мягкая кровать, запах тающей от духоты смолы опрокинули ее, книга выпала из слабых пальцев на пол, сон пришел, как солнечный удар, закружил на месте, утянул в бархатную черноту с красным из-за просвечиваемых солнцем век отливом. Нюте снилось, как она мечется на первом этаже и у нее не получается найти выход на улицу или лестницу наверх. Из дома пропали вещи. Осталась только голая мебель да скатерть на столе, стены пустые, на табурете свернулась и сидит прабабушка Настасья, сморщенная и сгорбленная, без лица, только с носом и складками, и пальцы на ее руках кажутся страшными и длинными. Нюта почему-то ее сначала не замечает, потом хочет спросить, добиться правды: как выйти из дома? Но взгляд на эти страшные длинные пальцы, узлом оборачивающие рукоятку клюки, заставляет молчать. Теперь Нютка боится не запертости дома самого по себе, а того, что заперта с этой странной, пугающей бабкой Настасьей, у которой нет глаз и рта, но есть только страшные пальцы. Нюта пытается уйти в боковую комнату, но в той нет света, и из кухни тень бабки растет, как вонзается нож, тянется к Нюте, и кажется, что лучше уж выйти. Нюта ходит из места в место, но везде до нее дотягивается похожая на шип тень. Сердце у Нютки бьется как бешеное, ей уже ничего не надо. Она ведь помнит, где дверь, где лестница, она ходит к этим местам, но почему-то проходит мимо, или слепнет, или пугается тени бабки Настасьи, и дом будто сжимается, становится меньше. Стены подталкивают ее к старухе, тени погружают место вокруг в темноту, и Нюта видит, что еще немного, совсем капельку, и этот жирный клубок извивающихся пальцев… Нюта проснулась, потому что кто-то трогал ее лоб. Трогал кто-то живой, горячей и мягкой рукой, и когда она рывком, как выныривают из бреда, проснулась, это ощущение осталось настоящим. Но когда Нюта открыла глаза, никого в комнате не было, да и быть не могло. «Спасла саму себя, — подумала по-настоящему задыхающаяся Нюта. От холодного вентиляторного воздуха у нее ныла шея и ломило в висках. Она быстро щелкнула кнопкой выключения. Стало совсем, пугающе тихо. — Ну спасибо, мозг, удружил… Только бы теперь не заболеть». Ее знобило. Видеть кошмарные сны про любимых родственников всегда страшно, а когда эти родственники умерли — еще хуже. Умом-то понимаешь, а все равно хочется заплакать и спросить: «Что я сделала не так? За что ты так со мной?». Нюта спустила ноги с кровати и задела пальцами босых ног книгу. Она упала обложкой вверх, раскрытыми страницами вниз. Несколько из них сложились гармошкой и смялись. — Прости, — зачем-то вслух сказала Нюта и сама испугалась своего голоса. — Черт… За окном темнело. От этого стало еще беспокойнее. Переживая и из-за темноты, и из-за электричества, которого набежит немеренно, Нюта прошла по всему дому, зажигая свет, поставила электрический чайник, вылила ставшую почти чифирем заварку из чайничка и стала ждать на кухне. Взгляд сам собой возвращался к тому углу и стулу, где прабабушка сидела при жизни и даже во сне. Каждая тень, и скрип половицы, и шевеление занавески от сквозняка были слишком, непривычно заметными. Как рука, когда она затекла. Как пятка, если на ней мозоль. Нюта поежилась… И едва не спрыгнула со стула, когда электрический чайник со щелчком выключился. Ругнувшись под нос, Нюта собрала на тарелку засохшее печенье, взялась за кружку, доверху полную молочным чаем, и поднялась наверх. Сидеть на первом этаже, где комнаты были слишком большими, а лампы бледными, ей не хотелось. Образ прабабушки, золотой и теплый днем, ночью становился холодным, мертвенным и злым. Чтобы отвлечься, Нюта снова взялась за книгу. Она читала про привычки, про распорядок дня, про ссоры с матерью, про беседы с доктором Остинским, и, к своему удивлению, уже немного начинала считать героиню книги «своей», как если бы та была ей одногруппницей или дальней родственницей, с которой пересекаешься пару раз в месяц. Нюта сама не заметила, как прочитала страниц пятьдесят, и началась новая глава.