Пелагея

“Зимой у нас часто случаются перебои с электричеством. Мама впадает в панику, начинает третировать домашних, чтобы собирали вещи, готовили сани к поездке в город, боится, что дом проморозит и мне станет хуже. Зря мама волнуется, мы никогда не успеваем собраться до конца, когда свет дают… В такие дни Дося и Ксюша втаскивают в мою комнату печку и жарко ее натапливают. Стены становятся черно-оранжевыми, а я обливаюсь потом от духоты. Говорю маме, что жарко, а она и слушать не хочет… Но, вообще-то, сейчас мне бы очень хотелось, чтобы кто-нибудь вошел и внес печку. Мама послала Ксюшу за ней, но та все никак не идет. Я даже не слышу, что делается в доме, за шумом вьюги. Страшная, темная, совершенно черная ночь с завыванием ветра и свирепой, как свора гончих, снежной крупой. Моей маленькой свечки мало, чтобы высветить дальние углы, и кажется, будто в них притаилось что-то злое… Тебе, наверное, тоже страшно? Темные углы в доме таят кошмары. Ты только не уходи, пожалуйста. Я тут не пишу, зачем тебе, но если бы ты только знала, какой ужас у меня сворачивается внутри, какие страсти я представляю. Я дурочка, безобразная дурочка, прав был др. Остинский. Но я тебе не буду рассказывать, ты там одна, ты испугаешься еще сильнее… Ты только не закрывай меня! Пожалуйста, только не уходи. Ты боишься? У тебя дрожат руки? Но почему? Разве я злая? Разве я делаю что-то дурное? Пожалуйста. Не прекращай. Читай. Нет… Я не настаиваю, я не буду тебя принуждать, ты мне ничего не должна, но я сейчас себя безобразно буду вести, жалко, противно, но я скажу, все равно скажу: если ты уйдешь сейчас, то я же останусь совсем одна, в кромешной тьме, с тенями в непроглядных углах, со злыми глазами за окном. А когда эта Ксюша со своим Досей явятся? Может, вообще не явятся. Может, они обнялись и упали на старый диванчик или на груду ветоши, в полной темноте, и печка стоит у их ног, а они и забыли про нее, и про меня забыли, и про весь белый свет. Прости меня, прости, что прошу жалости, это низко, не хочу, чтобы меня жалели, но ведь тебе же тоже будет легче. Ты же тоже сейчас боишься каждого скрипа, каждого шороха, мы обе себя до смерти напугали воображением, расшалившимися фантазиями. Ну его. Себя хорошо пугать, когда есть, куда деваться от страха. Давай мечтать о другом. Ну, представь, если бы мы были знакомы. И если бы на дворе была не зима. А, скажем, лето. Ты бы пошла со мной гулять? Только честно? Я бы повела тебя к нашему озеру! Оно не настоящее, его папа вырыл и залил водой, но на нем все равно есть лодка. Мы столкнем ее на воду, темно-зеленую, в светлых, бархатистых кувшинках, и я буду отталкиваться веслом от илистого дна, а ты осторожно собирать цветы, кремово-золотистые и нежно-розовые, как шишки клевера. Только не тяни сильно! А то лодка перевернется… Какая ты? Я ведь тебя совсем не вижу. Но по тому, как ты сосредоточенно меня читаешь, мне кажется, что ты очень умная девица, из тех барышень, которые уезжают учиться в город, носят полосатые свитеры и узкие юбки, а может быть, даже очки. Ты, наверное, видела в тысячу раз больше, чем я, и твоя матушка совсем не такая боязливая, как моя. Может быть, в тебе есть что-то немного ленивое, как в кошке, и в лодке ты будешь полулежать, глядя на меня с легким прищуром? У тебя, наверное, темные волосы, но под солнцем они станут почти золотыми. Ты знаешь, мне кажется, ты очень, очень красивая, но не так, что сразу бросается в глаза, а как когда ты долго, долго, долго смотришь на человека, а потом как озарение угадываешь совокупность черт, какое-то идеальное сечение, волшебное отражение чего-то внутреннего, как будто импульсов сердца. Понимаешь? Нет, нет, нет, только не смотри по сторонам, не вслушивайся ни во что, я их тоже не слушаю, лучше давай думать о лодке, об озере, о нас с тобой. Представляешь, как по воде будут плыть черные лебеди с коралловыми носами, ты достанешь завернутую в бумагу булочку и будешь маленькими кусочками кидать им ее через борт, не вставая. Они будут нырять клювами в воду, задирать головы, разбрызгивая капли. На нас тоже попадет немного. Тебе, в твоем чудном, из будущего, костюме будет ничего, а на моем белом платье останется целая ягодная поляна брызг. Милая, милая, храбрая, не уходи, господи, как у меня заходится сердце, оно сейчас выпрыгнет, вырвется вон… Что, я тебя убаюкала? Я тебя и в лодке убаюкаю, я ведь до того, как у меня заболело все, пела. Вот я буду отталкиваться веслом от песчаного дна и петь, что-нибудь мягкое, как колыбельная, и солнце будет целовать тебя в щеки и веки, и ты прикроешь глаза, и, пока лодка качается, а я пою, а солнце светит, ты будешь спать, и тебе будет сниться прошлый век, толстовский бал и пушкинские гаданья, гусары с блестящими галунами на Кавказе, девушки со смешными кучерявыми хвостиками… Спокойной ночи, Нюта. Спи”.