Пелагея

— думала Нюта, перелистывая страницы. — Завтра утром я в тебе разуверюсь. Но почему сейчас, когда я никуда не тороплюсь, никому не нужна и ничего не должна, я не могу в тебя поверить? Время между временем бодрствования и временем, когда ты уже точно должна спать, выпадает из мира. Значит, оно волшебное. Значит, я могу делать, что мне захочется. А я хочу верить тебе». Нюта была уже на середине книги, и теперь ей казалось, что она знает эту «девушку из дневника» лучше, чем многих своих знакомых. Она уловила образ ее мыслей, прочла характер. Теперь легко было представить, что бы та ответила на ту или иную реплику. Иногда, прогуливаясь по деревне или домывая посуду, Нюта от скуки воображала разговоры с Пелагеей — с Пашей, как она теперь ее называла, сократив имя. И в последнее время ответы приходили сами собой, без натужного выдумывания, почти без усилия мысли. Это было удобно и порядком скрашивало время. От наушников болели уши, а от мысленных разговоров — ничего. «Недавно др. Остинский позвал меня на ‘серьезный разговор’. Он мой благодетель, как говорит мама, но теперь я его почти ненавижу. Я сейчас объясню. Он подошел и сел как-то полубоком, пощупал мой лоб и спросил: «Знаешь, Пашенька, что такое бессмертие? Знаешь, как на самом деле воскрес Христос?» Я удивилась. Я могла бы пересказать ему отрывок из Библии, но он же хотел не этого. Тогда я спросила, как именно ему это удалось. И вот тут началось. Знаешь, что он мне сказал? Знаешь, что он посмел плести? Он сказал мне, что человек живет в памяти близких. Он сказал, что можно родить ребенка, а можно умереть раньше родителей. Но пока ты будешь в любящем сердце, ты будешь жить. Потом он принялся рассказывать о своей теории, о том, что моя душа теперь запечатлена в этих страницах и всякий, кто это прочтет, воскресит меня, как воскрешают Пушкина, Тютчева и Лермонтова. Он говорил это так вдохновенно, так гордо, словно бы открыл невесть что. Я поняла, что это значит на самом деле. Это значит, что болезнь не умрет к Рождеству. У нее нет срока годности. Срок годности есть у меня. Я читала в медицинских журналах, но почему-то была уверена, что др. Остинский знает больше, чем все эти журналы. Он сидел и с вдохновенным видом говорил мне все эти нелепости, а я читала в испарине на его лбу, в изгибе его губ, в блеске очков: я не смогу тебя вылечить. Ты не переживешь Рождества. Но по тебе хотя бы останется память… Господи, господи! Я так не хочу умирать, Нюта. Если бы ты знала, сколько во мне непрожитой жизни, сколько во мне воли, воображения, смеха, счастья, желания делать добро. Я чувствую, что мне бы жить и жить еще, дышать полной грудью, считать птиц за окном, дарить нищим деньги, слушать лекции, петь на сцене. Да что там, не нужны мне ни сцены, ни люди, ни птицы. Я бы согласилась жить в маленькой комнатке, в коробочке размером со спичечную, только бы сохранять возможность мыслить, чтобы осталась Я, хотя бы маленький, хотя бы ничего не чувствующий, но думающий комочек. Господи, Нюта, как я боюсь исчезнуть, я не хочу, я задыхаюсь, я не представляю, как можно кануть и пропасть, а я пропаду, я знаю, теперь мне в этом признались!» Нюта на секунду оторвалась от книги. Сердце бешено стучало у нее в груди. Она перелистнула страницу. Та была пустой, только некрасиво морщилась тут и там, будто от капель, и была замарана чернилами. Нюта перелистнула. «Я сначала плакала, а потом кашляла, как больная собака. Потом спала… Мама говорит, прошло три дня. Я совсем запуталась. Я почти не думала, буду думать сейчас. Слушай. Я не верю в дешевые отговорки, я хочу жить. Не в памяти, не на бумаге. Я хочу жить! Я хочу мыслить и хочу иметь волю. Все остальное неважно. Все остальное пустяк. Платья, тело, чувства. Да, не поверишь, но даже они не нужны. Только мой ясный ум. Чувствовать может и цветок, и зверь. А думаю только я. Моя душа у меня в голове. Др. Остинский принес мне анатомические плакаты. Мозг изборожден бороздками, которые похожи на узор виниловой пластинки. Я как бешеная читаю медицинские труды. Голова болит, мама ругается, а я не оторвусь. Как мало мы знаем, Нюта! Как хочется жить! Скажи мне, почему на Ипре людей убивают отравленным воздухом с летающих махин, а я не могу жить дальше? Как могло это произойти? Я эгоистка, я дрянная, но мне все равно на весь свет сейчас. Я просто захлебываюсь обидой от мысли, что какой-нибудь безумно умный медик положил жизнь, чтобы придумать новый способ убивать, а не спас меня, вот эту конкретную, живую, дышащую меня. Я не хочу быть жалкой, не хочу, чтобы меня жалели. Но я не могу этого понять. Никак. Послушай, Нюта. Подумай, подумай изо всех сил. А в вашем времени меня бы вылечили? Я болею чахоткой, еще ее называют туберкулезом. Скажи мне, у вас бы меня вылечили? Если бы вдруг я жила в одно время с тобой, под одной крышей. Расскажи мне, если можешь, как бы меня лечили. Как бы я поправлялась. Как бы однажды меня выписали из больницы, и ты бы сказала с облегчением: «Ну, все… Теперь будем жить». Расскажи мне, пожалуйста. Пока не уснешь. Хоть минутку, хоть пару слов, только чтобы не этот ужас, не отчаяние, не Христос с его лживым бессмертием. Говори. Говори еще. Вылечили бы, да? Непременно вылечили бы? Спасибо… Еще, еще рассказывай... Спасибо, Нюта. Я, наверное, тебя люблю».