Пелагея

не смущали Нюту. Она не верила в призраков и неупокоенных духов, не искала связи между прабабушкиным домом и поместьем матери Пелагеи. Но вот что ей не давало покоя, так это границы изученного. Любой, кто пробовал заглянуть за них, узнавал, что никакой это не забор, это именно что граница. Изрезанная, со своими пиками, впадинами, разрывами и неточностями. Солипсизм, тульповодство, телекинез, — не то. Что-то ближе, а что-то дальше, но истина все время плыла где-то за краем известного. Нюта выглядела все глаза, пробираясь сквозь дебри выдаваемых на запросы страниц, но нужное все никак не попадалось. А Паша тем временем была рядом, отделенная очень тонкой мембраной. Закрываешь глаза и слышишь: шелест платья, раскаты голоса, пусть без слов, тонкий скрип половицы. Видишь в странно золотом, расплывшемся перламутровом сиянии силуэт белого платья, венец платиновых волос, тени и блики лица. Когда закрываешь глаза, мир всплывает по памяти, без лишних черт, только голой эссенцией, как на полотнах импрессионистов. И в этом, «памятном», мире Паша уже существовала. Она то сидела в кресле, собрав ноги и обняв их руками, то выглядывала в окно, то просто замирала на нижней ступеньке лестницы, придерживаясь рукой за перила. Она была. Она, проходя мимо, касалась Нюты своим теплом. Она говорила, говорила что-то, но та самая тонкая мембрана, мембрана век почти что, не давала словам обрести форму. Они оставались звенящим шумом. Остинский сам вышел среди запросов на седьмой странице. Увидев его имя и заголовок «Сохранение ‘живой памяти’ человека», Нюта зашипела на саму себя, хлопнула ладонью прямо по лбу. Дура. Ну какая же дура. С этого и следовало начать! С упоминаемого Пашей доктора. «Профессор медицинских наук Федор Карлович Остинский родился в 1878 году…» Чепуха, чепуха, чепуха. Дальше! «В историю российской медицины Федор Карлович вошел как теоретик, разработавший концепцию «живой души». Согласно смелым предположениям профессора, «душа» как таковая существует лишь в виде совокупности мыслей, воспоминаний, привычек и некоего образа мыслей. Профессор верил, что если сохранить эти данные о человеке, то его смерть не будет абсолютной. Например, профессор писал следующее: «Страх смерти оправдан исключительно в среде безграмотных и бездуховных людей. Те же, кто всерьез увлекался науками и воспитывал собственную душу, знают, как порой велико могущество наших мыслительных процессов. Усиленно представляя нечто, мы можем вызвать это в реальности. Мы можем убедить себя в собственной головной боли или сердечном недуге. Женщины вызывают у себя обмороки, мужчины искусственно вводят себя в яростное исступление. Только представьте себе, что после некоторого лица остались записи, содержавшие в себе все об этом лице, самое его существо. И теперь представьте, что в мире существует деятельный и ясный ум, существует некий гений, способный вообразить все описанное до мельчайших подробностей и воспроизвести. А теперь представьте, что в то же время по улице неподалеку от нашего гения бредет пустой, ни себе, ни кому-то еще не нужный человек. Подумайте, что будет, если вся мощь личности погибшего, направленная силой мысли думающего гения, будет вложена в это пустое лицо? Насколько легко концентрированная мысль займет выхолощенную полость? Как повлияет на облик, на поведение лица этот внезапный порыв? Над этим и думаю я неустанно. Сейчас на руках у меня есть дневник скончавшейся пациентки, оригинальной и яркой барышни Пелагеи Дмитриевны С. Еще есть я, готовый транслировать эту душу. Но вот где мне найти для нее оболочку?..» Нюта еще раз прошерстила половину мировой сети, но, кроме этой статьи на каком-то форуме по дореволюционной России, ничего не нашла. Идея казалась бредовой и нерабочей. Никаких настоящих объяснений она не получила. И все-таки… Теперь мысли ее бежали в определенном направлении.