Пелагея

прочла Нюта и не поверила тому, что читает. “Прошу тебя, остановись. Осталось меньше пятидесяти страниц. До Рождества еще две недели. Помедли. Не торопись. Я очень хочу увидеть Рождество. Последнее мое Рождество. И еще я хочу побыть с тобой хотя бы немного дольше. Мне тебя мало…” Нюта поднесла книгу к самым глазам. В левой руке она зажимала толстую мягкую стопку. В правой оставалась тоненькая кожура из нескольких десятков хрупких, из тонкой газетной бумаги, страниц. Если бы Паша ее не остановила, она бы проглотила их за один вечер. Словно отвечая на незаданный вопрос, еще несколько строчек бросились в глаза. “Ты же понимаешь, что, когда дневник закончится, он закончится потому, что я не смогу больше писать? Ничего уже не смогу…” Нюта отложила книгу. Ее трясло. Но кто вообще мог знать, что отказаться от чтения будет так сложно? Книги забывались, оставались лежать на полке, проваливались за диван, постылели, приходили к точке неинтереса, за которой не было ничего, зачем следовало бы продолжать чтение. Нюта прочитала столько книг от корки до корки, но еще больше их бросила. Эту же бросить не могла. Эта лихорадила и будоражила. По утрам Нюта просыпалась с одним заевшим вопросом: “ну, как она?”, а засыпала, крутясь на подушке, нагревая ее своими щеками и чувствуя только, как дурная голова подкидывает вместо снов фантомные страницы, которые не удается прочитать из-за расплывчатости букв. Ее хватило дня на три самоотверженного желания спасти Пашу, не читая ни строчки. Потом она убедила себя читать по капельке, по страничке, а потом оставить книгу, “забыть” ее, как забывала в детстве, и уехать. Наивная. Она и подумать не могла, что чтение может так рваться из-под контроля, как рвется жестокость у солдат, впервые вдохнувших теплого запаха крови, как рвется скорость из-под копыт коней, оказавшихся в чистом поле, как рвется громкий, грубый, стадный смех в толпе, когда ничего смешного нет. Она не могла остановиться. Она старалась смотреть в сторону, но взгляд сам притягивался к оставленному месту. Она откладывала книгу, но, словно бы борясь с зудом, тянулась к ней опять. “Зачем ты меня бросила? У меня словно бы застывает здесь время, когда я не пишу. Ко мне никто не заходит, за окном не меняется погода, а я будто сплю, но чувствую течение времени в этом сне. И все хочется взяться за дневник! Это будто ключик от шкатулки, которая - время. Если ее не заводить, все шестеренки замирают. Боже мой! Помнишь, я говорила, что не хочу умирать, что согласна быть душой в спичечном коробке? Это ложь. Я передумала, это ложь. Это лучше, чем ничего, но ведь как пакостно хотеть всего лишь “лучше, чем ничего”? Это обрыдлая, скучная жизнь, не жизнь даже, а существование. А я хочу всего и сразу. Хочу жить в себе, вовне, в других людях, в книгах и в музыке. Я никогда в жизни не пойду ни на один бал, если выздоровлю. Какой вздор! Пустые разговоры, пустые лица, светские развлечения. Дурно, дурно, дурно! Я буду учиться, буду писать, сочинять и играть. Я запишу себя на весь мир, как пишет игла граммофона, останусь во всем, чтобы никогда не исчезнуть. Нюта, я знаю, ты жутко умная, учишь какие-то серьезные, современные науки, а я бы пошла на медицинские курсы. Ты не знаешь, у вас сейчас женщин этому учат? И не какой-нибудь акушеркой. Я буду изучать работу мозга, найду физический транскрипт души, как говорит др. Остинский, я останусь на свете навечно. Ну зачем же, зачем ты меня читаешь? До Рождества неделя, а я просыпаюсь только, чтобы принять лекарства, черкануть пару строк и опять провалиться в сон. Я бы писала еще и еще, но у меня совсем нет сил… Почему у меня нет сил? Почему? Как может быть столько сил у души и совсем их не быть у тела?..” Нюта сунула книгу под подушку, упала в нее лицом и расплакалась.