Пелагея

вот чего издревле искали люди. Про что сочинялись все мифы мира, все сказки, сказания и песни. Это потом человек обмельчал и смирился. Стал петь про любовь и счастье, семью и долг. А ведь раньше все было об одном. Об умении вернуться оттуда. Ни один месяц не длится вечно, и к Нюте уже дважды заезжали потенциальные покупатели дома. Но теперь Нюте не хотелось, чтобы его продавали. Ей не хотелось уезжать. «В конце концов, — думала она. — Ведь я писательница. Ведь я…» Ведь я — сочинитель, Человек, называющий всё по имени, Отнимающий аромат у живого цветка. Некстати на ум пришли стихи Блока. Нюта невесело усмехнулась. Хлопнула крышкой ноутбука. Не получается? Тогда она возьмет блокнот, будет писать ручкой. Она пыталась написать Паше другую судьбу. Позволяла естественным, как шум реки, разговорам возникнуть в голове, потом переносила их на бумагу. Но в момент, когда перо касалось страницы, все разрушала фальшь. Нюта противоречила той Паше, которая жила в книге в комнате на втором этаже. Это противоречие убивало всю сказку. Это было похоже на грубый нажим, попытку выдавить мембрану, разделяющую их, как стекло в оконной раме. Хотела ли Нюта услышать звон и увидеть сверкающие осколки? Нет. «Если бы я была действительно гением, как говорил Остинский, я бы смогла? — задавалась вопросом Нюта, и тут же добивала себя безжалостно, отвечая на него положительно. — Но я имитатор. Подделка. Пишу и себе же не верю…» Белые комки лежали по всему столу. Но в них Паша не оживала. Они были могилами сухих, нежизнеспособных копий. Нюта поднималась наверх и бралась за книгу с последней глухой надеждой, что уловит ту черту, после которой сможет сотворить чужую жизнь. «До Рождества четыре дня. Мама недавно предложила страшное: отпраздновать его пораньше. Я с ней чуть не поругалась, так это было нечестно и гадко. Др. Остинский ее поддержал. Меня даже пытались обмануть, будто я пропустила, когда менялись календарные даты. Но это такая глупость. Я просто спросила у Ксюши. Теперь Ксюшу ко мне не пускают. Только бы ее за это не прогнали… На окнах прекрасные узоры, а сосны оделись в их лучшие шали. У меня сейчас на душе такая чистота, как перед причастием. Мама, кстати, звала священника недавно. Будто бы благословить дом перед Рождеством. Ну конечно… Ох, Нюта, знала бы ты, как мне хочется, чтобы все просто прекратили лгать. Нет ничего красивее истины, нет ничего приятнее правды. Даже самая горькая, она кристально ясная и светлая. Как зимний день. Ты со мной согласна? Нюта, Нюточка… Недавно я произносила твое имя вслух, и мама спросила, кто это. Я улыбнулась ей и сказала, что существо из другого, верхнего мира (имея в виду линейку времени). Она подумала, что я о каком-то ангеле. И глупо, и мило, правда? До Рождества три дня. У меня под окнами колядуют, и их песни до того жуткие, что душу рвет на кусочки. Нюта, я не хочу умирать. Я уже лежу на краю, и ноги мои висят над бездной. Я их не чувствую, совсем. Это и есть небытие, да? Когда просто не чувствуешь. Но вот я, допустим, не чувствую ног. А когда я не буду чувствовать сердца? Головы? Это и будет полная пустота, правда, которую заметят только родные, как я сейчас замечаю отсутствие ног? Вмятина на кровати, одежда, которую больше не на кого надеть. Не пиши мне. Не пиши про меня. Словно дергаешь за ниточки, привязанные ко мне, тянешь куда-то, но я же здесь. Как ты меня вытянешь, из плоти и крови? Нет, Нюта, это конец. Уж лучше дочитай все сразу, не останавливаясь. Давай! Когда я умру, что от меня останется? Пусть это будут альбомы с фотографиями и засушенными цветами, пусть это будут книги, в которых остались закладки на самых проникновенных стихах, пусть это будут люди, которые думают не обо мне, а о разговорах со мной. Пусть все уснувшие однажды проснутся. Даже если нас будет легион. Но ведь каждый должен проснуться. Нет сна, за которым не наступит рассвета… Нюта, как меня может не быть? Я не хочу этого прекращать я не верю не представляю значит не может я согласна согласна на спичеч короб ку тко н бз паише» Нюта замерла. Внезапно рассыпавшиеся на неуклюжие обрубки буквы были красноречивы. Она осторожно, как величайшее сокровище, взвешивала на руке тоненькие три или четыре листочка. Они были легкими. Слабыми. Как увядшие листья. Нюта попробовала перечитать написанное прежде, но оно посыпалось на глазах, обессмыслилось. Так часто бывает, когда читаешь абсурдно долго одно и то же. Но теперь, она знала, потеря смысла наступает не от повторения. Просто текст лишился своей души, обратился из разговора в память о разговоре, потерял самое главное, связующий разрозненные слова смысл. Похожее происходит со снами наутро. Нюта терпеливо собирала разбегающиеся по странице буквы в цельные фразы, выбирала из них смысл. «Дергаешь за ниточки, привязанные ко мне, тянешь куда-то, но я же здесь. Как ты меня вытянешь, из плоти и крови?». Правда, как? «Смерти нет, — устало подумала Нюта, борясь с желанием отложить книгу, не доводить до края. — Но думать надо было прежде». Она перелистнула. И следующая страница, исписанная меньше чем на треть, оказалась последней. Дальше шла записка от составителей и информация об издании. Последние строчки принадлежали перу Остинского. «Пелагея скончалась в ночь с 22 на 23 декабря…», Нюта даже не стала дочитывать. Она перескочила на комментарии составителей. Она видела их и раньше, но не вчитывалась. А теперь заметила фамилию: З. И. Колугова. Значит, тетушка. Опять тетушка… Нюта плохо видела строчки из-за соленого тумана в глазах, но упрямо продолжала разбирать слово за словом. Она чувствовала, что если отложит книгу, то безобразно разрыдается. Ей этого не хотелось. Взгляд медленно добрался до конца комментария. «…и мы знаем, как тяжело может быть теперь нашим читателям, но поверьте: страдания преображают душу, воспитывают в нас сострадание и совесть. В этом и заключалась наша главная задача». Нюта швырнула книгу с кровати, уткнулась в колени и завыла.