Пелагея

звучит гордо, немного безумно, немного на грани. Некоторые творцы считали, что мир крутится вокруг них, и вели себя с жизнью и окружающими пренебрежительно, словно чувствовали, что, если им не достанет силы наверстать упущенное, они создадут новое. Нюта всегда была осторожнее и рассудительнее. Утром, еще не встав с кровати, она лежала с закрытыми глазами и видела розовую обложку, которая собственным весом была пришпилена к ковру и напоминала дохлую бабочку. В голове крутились ни к чему не привязанные строчки: «брала знакомые листы и чудно так на них глядела — как души смотрят с высоты на ими брошенное тело…» Кто это сказал? Вчерашнее горе притупилось, слезы не приходили, и в чистой после сна голове царила поражающая своей мощью ясность. Ясность творца, который ощутил настоящее, не вымученное работой вдохновение, не секундную прихоть, а тяжесть гениальной идеи, которая требует променада, нет, триумфального марша во внешний мир. Нюта спокойно закончила утренние дела, переоделась из пижамы в будничную одежду. Поставила ноутбук на столе в кухне, которая больше ее не пугала. За окном ясное горячее солнце играло с желтыми листьями. Воздух пах утром и прабабушкиными блинами. Нюте не нужно было закрывать глаза. Она и так знала, что прабабушка хлопочет у плиты за ее спиной, моложе лет на двадцать, чем была в последнюю их встречу, и в цветных баночках у нее стоят творог, яблочное повидло и фарш для начинок. Нюта наклонилась к экрану. Взглянула на чистый, распахнутый лист. Улыбнулась. Звенящая дробь, льющаяся из-под пальцев, хлынула на белый лист словами. Словами, которые приходили на ум после того, как появлялись на экране. Словами, которые связывались в прочные узлы, которые не были пустым шумом ради самих себя, но только точной и емкой передачей смысла. Пустые слова звенят, будто кости в мешке, а нужные и единственно верные спаяны гибкими мышцами идей. Милая тень прабабушки хлопотала на кухне, напевая под нос еще дореволюционные песни. Нюта писала так долго, что начали неметь и покалывать кончики пальцев. Когда она закончила, был почти вечер. Она выскочила из-за стола с ноутбуком в охапку и выбежала на улицу. В почтовом отделении был ксерокс. Ей распечатали все полсотни исписанных страниц. Нюта вернулась домой, взяла на второй этаж блины и чай. Уселась за стол, развернула перед собой листы и принялась читать. Из прочитанного дневника она вынесла самую драгоценную суть, саму суть и сущность Пелагеи. И теперь, читая о том, какой ее видела, читая о том, как говорила о ней, представляла написанное. «Ты не заслуживаешь быть грезой и мечтой, Паша. И не заслуживаешь быть мимолетным воспоминанием о прочитанном. Ты, Паша, будешь живой, потому что подобные кристаллу души не поддаются тлену. Ты будешь не девушкой со страниц викторианского романа. Ты будешь смешной и милой, временами неуклюжей и вспыльчивой, ты придешь ко мне в белой рубашке и джинсовом сарафане, с соломенной шляпой, немного потерянная и заплутавшая. Ты сама не поймешь, что тебе здесь делать. Ты придешь из пустоты, из непонимания, из долгого сна, который для тебя казался одной-единственной секундой темноты. Ты войдешь в этот дом, потому что его окна покажутся тебе теплыми, и потому что ты будешь знать, что тебя здесь ждут, хотя не поймешь, почему. Ты на цыпочках пройдешь через веранду, кухню и прихожую, заглянешь по лестнице вверх, гадая, почему здесь не было закрыто. Ты даже предположишь, что тебя здесь ждали…» Нюта услышала, как скрипнула половица на первом этаже, улыбнулась уголком губ и продолжила чтение. «Ты будешь подниматься к одной-единственной закрытой двери, думая, будто не знаешь, что за ней. Но на самом деле ты знаешь. Ты идешь сюда, потому что я отдам тебе дневник прошлой тебя и свои записи о настоящей. Ты придешь сюда, потому что получишь в двух печатных вещицах собственную бессмертную душу. Входи, Пашенька. Я во всем тебе помогу». Нюта улыбнулась широкой, одурелой улыбкой, и в это время ее ушей коснулся шелест джинсы по другой, более мягкой, ткани. Она обернулась как раз в тот момент, когда дверь открыли.