Ночная Гвардия.

Она должна была уйти. Господи, она тысячу раз мысленно выговорила себе это, стоя у дверей, сжимая пальцами ворот мантии. Здесь, в этом доме, среди этих стен, Гермиона Грейнджер не должна была оставаться. Это было глупо. Опасно. Это было против всего, чем она была. Но она осталась. — Только одну партию. — бросила она, закатывая глаза и роняя мантию на спинку кресла. — Только одну. Малфой ухмыльнулся — лениво, с тенью прежней надменности, но почти... тепло. Он не предложил ей сесть в кресло. Она сама махнула рукой на все условности, присела прямо на мягкий ковёр, стянула сапоги, поджав ноги. Когда он уселся напротив, она бросила на него косой взгляд и ухмыльнулась: — Ты так и будешь сидеть, как принц в башне? Или рискнёшь оказаться на одном уровне со мной? Драко хмыкнул: — Не обольщайся, Грейнджер. Даже на полу я всё равно выше. Но всё-таки опустился рядом. Камин бросал рыжие отсветы на его лицо, на светлые волосы, на открытую рубашку, из которой по-прежнему лениво проступал едва затянувшийся шрам. Она поставила белые фигуры. Он — чёрные. Ирония не ускользнула ни от кого из них. — Белые начинают. — усмехнулся он. — Как всегда. — пожала плечами Гермиона. Они играли молча, первые ходы быстрые, сдержанные. Но чем дальше, тем взгляды чаще поднимались от доски, тем чаще бокалы наполнялись огневиски, тем больше улыбок мелькало в уголках губ. — Скучно.— вдруг произнёс Малфой, лениво вытянув ноги. — Просто так играть — скучно. — Что ты предлагаешь? — прищурилась она. — Игру на желания. Она рассмеялась, коротко, искренне: — Это же не карты. — Тем интереснее. Каждый проигранный ход — вопрос. Проигранная фигура — желание. Она поставила локти на колени, задумчиво провела пальцем по шахматной ладье. — А если кто-то сдастся? Он склонил голову, лениво щёлкнув пальцами: — Тогда всё, что было загадано, должно быть исполнено. Безоговорочно. Она кивнула, губы тронула тень улыбки: — По рукам. И они продолжили. С каждым движением фигуры разговоры становились глубже. Лёгкие вопросы — любимый цвет, нелепые школьные истории — сменялись тяжёлыми признаниями. Иногда — молчанием. Они оба хмелели. От огневиски. От странной, тягучей близости. От игры, которая, казалось, давно перестала быть про шахматы. — Самый большой страх? — бросил он, склонив голову. Она не моргнула: — Потерять себя. — Уже почти сделала это. — пробормотал он едва слышно. — А ты? — спросила она. Он долго молчал. Затем усмехнулся: — Проиграть. Гермиона не отвела взгляда. И в какой-то момент, очень неуловимый, расстояние между ними исчезло. Он дотронулся до её пальцев, неуверенно, как случайно. Она не отдёрнула руку. Потом она проиграла королеву. — Желание. — напомнил он, и голос стал ниже, хрипловатее. — Давай. Он медлил. Потом тихо сказал: — Расскажи правду. Зачем ты пришла сюда...ко мне. Она посмотрела на него — и мир будто сдвинулся. Затуманенным, чуть пьяным взглядом Гермиона скользнула по его лицу — и вдруг остановилась. Платиновые пряди, всегда идеально зачесанные назад, теперь падали на лоб, чуть растрёпанные, как после сна. Несвойственный ему беспорядок — домашний, почти нежный. Каменное выражение лица, маска ледяного превосходства, сползла, открыв что-то удивительно простое: усталость. Спокойствие. Тишину. Он вдруг перестал быть Малфоем — тем, кого она знала. Холодным, непроницаемым, выверенным до последней складки на мантии. На его лице не было ни насмешки, ни угрозы, ни того хищного любопытства, которым он так часто пробовал её на прочность. Только тёплый отблеск огня на скулах. Тень ресниц. И волосы, касающиеся лба. Момент был короткий, как дуновение летнего ветра в душной, тяжёлой ночи. Неожиданный. Почти невинный. Как озарение — странное, сбивающее с толку. Будто статуя из мрамора вдруг ожила, и под каменной кожей проступило живое: кровь, дыхание, слабость. И это — это было страшно. Потому что Гермиона не знала, чего боится больше: того, кем он был всегда… или того, кем он мог быть сейчас. — Это вопрос, а не желание, Малфой… — пробормотала она, но голос дрогнул. Он чуть склонил голову, уголок рта дрогнул: — Желание — позже. Сейчас — чистое любопытство. Не могу не воспользоваться ситуацией.— Он не дотрагивался до неё. Но и не отступал. Он просто ждал. — Потому что... — Она сжала пальцы в кулак. — Потому что я устала бороться одна. — Правду Грейнджер.— с нажимом повторил он. Это было безрассудно. Глупо. Сказать это вслух — значило признать, что она давно изменилась. Что часть её всегда хотела именно этого. И она вдруг почувствовала, как легко это. Сказать. Сломать. Сдаться. — Я хочу чтобы они осознали масштаб моей значимости во всём этом, чтобы они поняли, что даже чёртов Волан-де-Морт выиграл бы будь я на его стороне, я хочу видеть их глаза когда они осознают свою ошибку, хочу что бы они не воспринимали мой вклад как должное. Малфой замер. Его лицо оставалось почти безупречно неподвижным — привычная мраморная маска, натренированная годами. Но глаза… глаза дрогнули. Едва уловимое движение, как вспышка света подо льдом, где трещина вот-вот пойдёт по поверхности. Что-то древнее, колкое, недосказанное — словно осколок памяти или боли — прошлось между ними, как резкий холод по позвоночнику. Пространство вокруг на мгновение стало хрупким, как стекло, натянутое до предела. И в этой тишине Гермиона поняла: его по-настоящему впечатлило. — Чёрт возьми, Грейнджер, — пробормотал он, выдыхая коротко, будто удар пришёлся не в шахматную доску, а куда-то под рёбра. — Вот уж не думал услышать это от тебя. — Потому что ты никогда не слышал меня по-настоящему, — произнесла она ровно. — Никто не слышал. Они видят образ. Гребанную золотую девочку, спасительницу, занудную идеалистку. Но я давно уже не она, на самом деле я никогда ею не была. Она подняла взгляд. В глазах — что-то острое, почти жестокое. — Я устала от их лжи. От их игры в великодушие. От их неспособности понять, кто и что спасло их всех тогда. Я могу быть хуже, Малфой. Намного хуже. Но я всё ещё играю по их правилам. Пока. Он хмыкнул, опуская глаза к доске. Пальцы привычно скользнули по фигуре ладьи. — Не знаю, стоит ли это воспринимать как угрозу или как приглашение. — Голос его звучал лениво, но в нём плескалось что-то куда более живое, острое. — Воспринимай как предупреждение. — произнесла она, пригубив огневиски. Они молчали. Доска пустела. Пальцы их рук то и дело касались, будто случайно. Она поймала его взгляд в очередной раз и впервые за долгое время позволила себе — впервые — не отвести глаза. — Я проиграла. — Её голос стал ниже. Тише. Он кивнул. Медленно. Лениво, как хищник, у которого нет нужды спешить. — Желание. — Говори. Он не торопился. Он смотрел на неё так, будто собирал каждую деталь, каждую эмоцию, каждую трещинку в тщательно выстроенной броне. — Останься на ночь. —сказал он наконец. Почти шёпотом, но в этой тишине слова прозвучали глухо, как выстрел. Он двинулся сбивая рукой шахматные фигуры и те звонко упали на поверхность доски когда он подался перёд упираясь руками по бокам от неё, слегка касаясь её бёдер. — Останься Грейнджер и я помогу тебе сделать так, чтобы они все осознали свою ошибку. Она сглотнула. Горло пересохло, дыхание сбилось. Сердце стучало слишком громко, глухо, не в такт. Мир вокруг будто сузился до одной только фигуры перед ней — до дыхания, исходящего от него; до запаха огневиски и чего-то темного, почти неразрешимого. — Ты пьян. — Голос предательски дрогнул. — Нет. — Его голос был ледяным. Прозрачным. Трезвым до последнего слога. — Я — честный. Молчание растянулось, как натянутая струна. И всё же она осталась. Не потому что хотела. Не потому что могла. Потому что было слишком поздно останавливаться.

***

Чуть позже, когда бокалы опустели, фигуры доски лежали забытые, они оказались ближе, чем когда-либо. Разговоров больше не было. Только взгляды. Только та самая старая, смертельно опасная искра. Гермиона, с ногами на ковре, откинулась назад, смеясь — не громко, не фальшиво. Малфой, улёгшись на полу касаясь макушкой её бедра, наблюдал за ней с ленивой полуулыбкой. И в какой-то момент она поймала себя на мысли, что с ним... не нужно играть в ложь. — Скажи, — вдруг произнёс он негромко. — Ты скучаешь по ним? Она моргнула. — По Гарри и Рону? Он кивнул. Она долго молчала. Потом выдохнула: — Нет. Я скучаю по той версии себя, которая была с ними. — Тебе жаль? — Иногда. — Она склонила голову, прищурилась. — Но чаще всего... нет. Это было бы хуже. Быть их тенью. Малфой усмехнулся. Почти понимающе. — Мы все — тени кого-то, Грейнджер. Она опустила на него взгляд. В глазах — тепло огня и что-то другое. Остатки старой боли, но без привычной остроты. Уже без злости. — Глупо, но раньше мне казалось, что я не в тени. Что всё, чего я добивалась, было моим. — Она усмехнулась, выдохнув сквозь зубы. — А потом поняла: все они всё равно видели во мне просто ту, что стоит рядом с ним. — Золотое Трио, — хмыкнул Малфой, будто слово само по себе было дурным привкусом. — Каково это — быть на стороне света? Быть частью легенды? Она медленно повернула голову, изучая его в полумраке. В её взгляде было что-то острое, отточенное, как скальпель. — А каково это — быть на твоей? Вопрос прозвучал почти лениво, но в нём не было ни насмешки, ни вызова — только ровное, безжалостное любопытство. И что-то в нём дрогнуло. Незаметно, едва уловимо. Он, казалось, даже не сразу понял, как глубоко этот вопрос в него вошёл. Малфой не ответил. Впервые за весь вечер. Он просто молчал — и в этом молчании не было высокомерия. Не было привычного щита сарказма. Только пауза, в которой звенела тишина. Он отвёл взгляд, как будто в её глазах было слишком много света. — Одиноко, — выдохнул он. Голос не дрогнул, но стал тише, будто боялся сорвать с себя остатки контроля. — Я бы даже сказал... страшно. Он не улыбался. Не играл. Не ждал реакции. Просто говорил — так, как говорят то, что обычно не говорят вслух. И в этот короткий, обнажённый миг она поняла: он не лжёт. Впервые за всё их знакомство Драко Малфой был не камнем, не ледяным лезвием, не сдержанным игроком за доской чужих жизней. Он был просто человеком. И это — его честность — оказалось страшнее любого проклятия. Она позволила себе короткий смешок: — Забавно. — Пальцы скользнули по его платиновым волосам — чуть-чуть, мимолётно, но он не отдёрнулся. — Я думала, что в одиночестве я была уникальна. — Ты всегда любила считать себя уникальной. — отозвался он, и улыбка мелькнула в уголках губ. Почти нежная. Она скривилась: — Пошёл к чёрту. Он рассмеялся. Настояще. Глухо. Впервые за ночь. — Я туда давно иду.—Он улыбнулся криво, почти устало.— Просто раньше я думал, что иду туда один.

***

Гермиона проснулась от тихого щелчка двери. Она медленно открыла глаза, моргнула, и лишь через пару секунд осознала: утро. Солнечные блики скользили по потолку, по светлому шелку подушек, по бледной коже Малфоя, который дремал рядом, полу накрывшись пледом. Всё это казалось абсурдным и одновременно странно… спокойным. Не шевелясь, она провела пальцами по виску. Голова гудела от огневиски, но воспоминания были ясны. Слишком ясны. — Подъем... — ленивый голос прозвучал от двери. Гермиона нервно повернула голову скривившись заметив гостя. Блейз Забини стоял, прислонившись к косяку, идеально одетый, как всегда, с привычной тенью высокомерия во взгляде. Но вместо привычной язвительности в голосе — усталость и лёгкая досада. — Твои сотрудники будут здесь через двадцать минут, — сказал он, скрестив руки на груди оглядев хозяйна дома. — Я не могу позволить, чтобы вы с Грейнджер стали гвоздём сегодняшней деловой повестки. Гермиона медленно села, не спеша, не пытаясь прикрыться или выглядеть смущённой. Она взъерошила волосы, холодно посмотрела на Блейза: — Тебе стоит сменить профессию. Из тебя вышел бы отличный камердинер. — А из тебя — хороший дипломат, — сухо бросил он. — Но, к сожалению, мы оба не там, где могли бы быть. Он метнул взгляд на Драко, который всё ещё неподобающе своему статусу валялся на пушистом ковре лениво разлепив глаза, но не шевельнулся. Затем вернул его к Гермионе: — Советую поторопиться. Дом скоро будет забит людьми. Ты ведь не хочешь стать частью корпоративного кофе-брейка? Гермиона усмехнулась: — Я была бы его украшением. — Не сомневаюсь. — буркнул Блейз и вышел, аккуратно притворив за собой дверь. Она встала. Малфой лениво потянулся: — Вдохновляющее утро. — О, да, — усмехнулась она. — Забини просто луч солнца. — Не обижайся. Он тебя почти уважает. — Я польщена. Она оделась не спеша, без суеты. Малфой проводил её до гостевого камина босиком, с мрачной ухмылкой на губах. Никто из них не сказал ничего лишнего. Словно обоим хотелось сохранить эту хрупкую, зыбкую тишину. В воздухе витала лёгкая неловкость ведь между ними произошло нечто куда интимнее чем секс. Он кивнул ей на прощание и быстро удалился в сторону коридора из которого всё громче слышались недовольные вопли Блейза.

Она уже взяла горсть летучего пороха, уже почти шагнула в зелёное пламя, когда боковым зрением уловила движение у входа. Мужчина. Высокий, неясный силуэт, пол-лица в тени. Свет скользнул по волнистым волосам и чем-то чудовищно знакомым чертам. Привет, красавица. Вспышка боли. Старый шрам в памяти. Лес. Пытка. Кровь. Мир поплыл. Пламя камина взвилось, охватило её — и через секунду она уже стояла в собственной гостиной, но сердце стучало так, будто кто-то догонял её по пятам. Она стояла, глядя в стену, и не могла понять: увидела ли она его на самом деле? Или это — только эхом вернувшийся кошмар? Официально — он мёртв. И всё же... Гермиона вздрогнула, обняла себя руками и только тогда позволила себе выдохнуть. Слишком поздно останавливаться.