Спектральность

      Полный разъёб.       Ханма бездумно смотрит в монотонную серость ступеней. Внутри черепной коробки до сих пор давление бьёт по вискам жаркой пульсацией, до сих пор дышать ровно получается через раз. Костяшки пальцев едва ощутимо свербят, прося почесать их о чьё-нибудь лицо. А возможно, даже об определённое. Нервы опять взрываются, стóит подумать об этой вечной шавке Сано. Шуджи резано ведёт головой вбок, пытаясь стряхнуть с себя то тошнотворное чувство, которое заставило в секунду оказаться около нависающего внушительной статуей Дракена. Дракена, открывшего рот на Кисаки.       Шуджи чуть поворачивает голову и смотрит вверх. Свастоны разошлись по своим норам сразу же, как их глава свалил. По приказу Ханмы ушли и члены Вальхаллы, которые, очевидно, не поняли, какого чёрта вообще произошло. Шуджи проводит языком по сомкнутому ряду зубов, смотря на чужую спину, не двинувшуюся с момента окончания разговора, и начинает медленно подниматься по ступенькам. Даже когда тень накрывает тёмным полотном, перекрывая доступ искусственному свету уличного фонаря, Кисаки не двигается. Ханма цепко смотрит сверху вниз на спину так и не поднявшегося с колен парня, мажет глазами по жёлтым иероглифам формы Токийской Свастики и ждёт. Не понимает, чего именно, но послушно ждёт.       Возможно, Кисаки сейчас встанет, пошлёт его нахуй и уйдёт навсегда. Приткнёт свою мозговитость куда угодно, где можно стабильно удваивать нули в личном счету. Чтобы дом был с массивным камином, крытым бассейном, просторным гардеробом для жены и двором с домом на дереве для детишек. Мозг подкидывает именно такой перечень, хоть Шуджи и не уверен, что правильно понимает, что нужно людям для жизни с пометкой «идеально».       Шуджи только смотрит на чужую спину и понимает, что загнётся, если Кисаки сейчас встанет, пошлёт его нахуй и уйдёт навсегда. Потому что невозможно, когда монотонной серостью выстланы не только ступени храма Мусаши, но и вся твоя блядская жизнь. Когда каждый второй гонится за домом с зелёным газоном и крытым бассейном, в то время как ты сам смотришь на любой двор и не различаешь ни единого оттенка ни в одном стриженном газоне.       Когда ты даже не отличаешь людей от бесцветного газона во дворе собственного дома.       Руки запускаются в карманы формы, чтобы ощутить привычную шероховатость. Сначала кончиками пальцев пачку, а после губами – фильтр. Сейчас, закуривая сигарету на территории храма в первых числах наступившего года, Шуджи с истерической лёгкостью понимает, что до смешного просто находит зависимости в своей жизни.       Только в то время как с никотиновой проблем нет, вторая выглядит как несмешная шутка. Как полный, тотальный разъёб.       Ханма почти входит в унисон с осознанием масштаба трагикомичности ситуации, когда до слуха доносится чёткое:       – Я уничтожу его.       Шуджи поднимает брови и ведёт взглядом вверх, до уровня стриженного затылка. Когда продолжения не следует, парень, глубоко затянувшись, делает несколько шагов по диагонали вперёд, чтобы увидеть чужое лицо. И расширяющимися зрачками ловит ледяной пожар, который смотрит вслед ушедшего Сано Манджиро. Уголки губ бесконтрольно дёргаются, а зрачки заполняют почти всю радужку. Кисаки остро смотрит перед собой, даже не моргая, но затем медленно поворачивает голову и встречается с чужим взглядом.       – Я уничтожу Майки, – снова начинает Кисаки, и у Шуджи заполненную никотином глотку сводит от восхищения. – Я проебался, решив, что смерти одного дружка достаточно, чтобы сделать его слабым. Но я сломаю его в любом случае. И я заставлю Ханагаки чувствовать себя беспомощным. Токийской Свастике придёт конец.       Кисаки говорит всё это, не отрывая взгляд от глаз Шуджи. И Ханма смотрит в ответ с нескрываемым восторгом. Рассматривает каждую прожилку в радужках, видя в них предстоящий ад, который устроит сидящий перед ним человек. Выдыхает струю дыма, отдавая первенство в своих зависимостях не никотину, и улыбается острой, хищной улыбкой.       – Значит, по головам?       – Это в первую очередь его выбор. И самой большой ошибкой было решение оставить меня в живых. Им стóит понять, наконец, что это давно уже не просто «пацанские разборки», – Тетта опять кидает взгляд в сторону уже остывших следов верхушки Свастонов и ровным тоном добавляет. – Я же говорил тебе – это ещё не конец.       – Хья-ха,♡ – Ханма щелчком пальцев отправляет окурок в подножие каменной лестницы и делает шаг вперёд. Когда Кисаки поворачивает голову, перед глазами оказывается протянутая ладонь. Тетта смотрит в чужие глаза, искрящиеся недетским весельем, и принимает руку, которая одним рывком поднимает его на ноги. – В таком случае тебе надо придумать поистине адский план, Кисаки.       – Не сомневайся, я придумаю.       Шуджи довольно смеётся, заводит руки за голову и глубоко вдыхает до слабого головокружения, заставляя лёгкие гореть.       – Раз такое дело, можно, наконец, сжечь эту форму нахуй.♡       Кисаки скалится на одну сторону и запускает руки в карманы. Делает несколько шагов по направлению к выходу с территории уже враждебной ему группировки, но останавливается, когда путь преграждает Ханма, всё так же держащий руки за головой и сверкающий широкой улыбкой. Тетта чуть запрокидывает голову, чтобы посмотреть в чужие глаза, так как встал Шуджи буквально в пятнадцати сантиметрах от парня. Ханма, наоборот, наклоняет голову вниз, отчего серёжка в его ухе звенит тонким переливом, и молчит. Не уходит ни широкая улыбка, ни острый прищур глаз. Тетта молча отвечает на этот выпад, со спокойным интересом наблюдая, как чужие радужки почти исчезают из-за расширившихся до предела зрачков. Стоит и ждёт, пока в голове у Ханмы черти пляшут до стёртых в кровь ступней; пока в глазах Ханмы узор сизых прожилок отражается от собственного янтаря.       – Ты великолепен, Кисаки Тетта.       Кисаки игнорирует колючий рой мурашек, пробежавшийся вдоль позвоночника от собственного имени, низко произнесённого по слогам, и продолжает прямо смотреть в глаза напротив. Шуджи как будто на секунду выпадает из реальности, чуть подаваясь вперёд, но в этот же момент разгибается обратно и хмыкает в привычной для себя манере. Отходит чуть поодаль, освобождая путь, и безоговорочно начинает идти следом за Кисаки, которому требуется буквально пара секунд для загрузки.       Уже покинув территорию храма, в голове Ханмы проносится мысль, что не так уж невозможно жить в мире серой монотонности. По крайней мере, пока есть хотя бы один полутон, который ещё не удалось разглядеть в узорах, что собираются в чужих радужках в целый ад, которому позавидует сам Сатана.