Ласточка

      Он пришёл следующим вечером. На всю жизнь этот вечер запомню, потому что стыдно было ужасно. На работе завал, начальство орало как резаное, так что я вернулся злой и уставший поздно домой. Предыдущую ночь к тому же не спал: всё думал об этом мальчишке и глушил зудящее желание ему помочь. Поэтому единственным спасением было плюхнуться в кровать и поспать хотя бы пару часов, но не тут-то было. Я собирался в душ, когда услышал звонок в дверь. Обречённо вздохнул, ворча себе под нос. Подошёл к двери, посмотрел в глазок — а там довольное мальчишеское лицо.       В тот момент я разозлился ужасно, стал сам не свой. Ярость кипела в груди, хотя, казалось бы, сам думал об этом. Я слишком резко распахнул дверь и даже не дал парню и слова сказать. Наговорил столько гадостей, что и вспоминать больно. В тот миг я не слышал себя: мне всё казалось, что этот засранец мной решил попользоваться, что нашёл тут себе халяву. Сказал, что у меня тут не притон для бомжей. Яркая улыбка быстро сползла с его лица. Он слушал меня молча. И только когда я закончил свою гневную тираду, не забыв припомнить ему инцидент в автобусе, то заметил, что в руках он держит пакет.       В пакете были конфеты. Ласточка, мои любимые. — А я вот тебе конфеты принёс, мудила, — огрызнулся он, всучил мне пакет и через две ступеньки побежал вниз по лестнице.       Я стоял, опешив, секунд десять с маленьким пакетом конфет в руке. Грамм двести, может, — не больше. У меня в голове мысль промелькнула, что на большее ему просто денег не хватило. Именно эта мысль и заставила меня кинуть пакет на тумбу и сорваться с места. Я так надеялся догнать его.       Ноги у него длинные, так что бегал он быстро. Но мне повезло нагнать его на улице. В одних тапках, штанах и футболке я выбежал вслед за ним на улицу и схватил за шкирку, грозив организовать ещё одну дыру на куртке. — Пусти, пидрила! — кричал он.       Мы снова сошлись с ним в некотором подобии драки, снова валяясь в снегу. Мне было удобнее, а ему теплее. — Стой! Стой! — я пытался схватить его руки. — Да стой ты, я извиниться хочу!       Он брыкался и пытался ударить меня, спихнуть, а я сидел на его худом теле, упираясь коленками в мокрый снег. Дуло со всех сторон, и я был почти уверен, что заболею. — Соси хуй со своими извинениями! — продолжал он кричать. — Пусти меня, блять!       Столько мата я впервые слышал в своей жизни. Язык его на это был явно богат. Сразу видно — паренёк с завода. — Антон, послушай меня!       Он резко закашлялся. Так, как я ещё не слышал. Долго кашлял, исступлённо. С трудом, кажется, вдыхал. Я отпустил его руки, дал свободы в движениях, но с бёдер его так и не встал. Боялся, что убежит.       Меня пугал его кашель. Парня будто наизнанку выворачивало. Когда приступ закончился, сил у него, чтобы сопротивляться, уже не осталось. — Ты как? — я осторожно сжал его плечо, но он отпихнул мою руку. — Сойдёт. — Слушай… Прости, — я пытался отдышаться морозным зимним воздухом, но он больно обжигал лёгкие. — Я правда не хотел: на работе просто жесть, и устал, и вообще… — я снова выдохнул и прикрыл глаза. Сжал его плечи, потому что боялся: убежит, — пойдём в дом? Чай попьём. Я клянусь: то, что я говорил, — это неправда, я так не считаю.       Антон размеренно дышал. Смотрел на меня спокойно, потом вдруг к небу поднял взгляд. А там чисто, даже несколько звёзд было видно. Красота. — Да чего уж. Правда ведь, — в голосе его была боль. Боль и много обиды. — Встань с меня уже. Расселся, блин, конь.       Я встал, почувствовав, как сильно замёрзли и промокли коленки и закоченели пальцы.       Антон шмыгнул носом и не убегал, хотя я на это рассчитывал. — Пойдём?       Парень неуверенно кивнул, будто всё ещё мог передумать, и мы пошли в дом.       Я ещё долго извинялся за этот инцидент. Миллион раз просил прощения, потому что каждую ночь вспоминал слова, которые наговорил ему тогда. Наверно, именно из-за таких, как я, люди перестают верить в добрые дела. Мне очень хотелось это как-то искупить, но как — я не знал. Поэтому решил, что каждое появление мальчишки в моём доме — хорошая причина, чтобы готовить вкусную еду чаще.       Мы подружились. Парнишка приходил ко мне три-четыре раза в неделю после работы, иногда на выходных. Мы даже обменялись телефонами. Говорили с ним обо всём на свете. Я обязательно готовил что-нибудь, а он рассказывал про своё детство. Про родителей упоминал вскользь — так я понял, что они всё-таки есть. Или же были.       Вопросов я не задавал, потому что боялся задеть или обидеть. Ещё он рассказывал про друзей бывших и нынешних, про коллег. Сам же смеялся, когда травил байки с завода. Я тоже смеялся. Не потому, что истории были какие-то особенно смешные, — нет. Просто улыбался он по-особенному, искренне так. А ещё довольно и высокомерно щурился, когда я смеялся с этих его шуток. Мне казалось это очаровательным.       Я старался об этом не думать, но меня пугало то, как редко он менял одежду и как часто на этой одежде появлялись новые дыры, а на его лице и руках — очевидные ссадины и синяки. Я аккуратно интересовался, всё ли у него в порядке и не нужна ли ему помощь, но он каждый раз тепло улыбался и отвечал одинаково:       «Пустяки, заживёт».       Он старался беречь мой режим и перед тем, как зайти, звонил, а я никогда не отказывал, потому что его звонок — единственное, что дарило мне радость и тепло в то время, особенно когда я был ужасно уставший и злой. Когда моя серая жизнь резко теряла всяческий смысл для меня. Если честно, с этим сорванцом смысл оказался ненужным. Глупая бесполезная концепция, придуманная занудами.       Серёга стал говорить, что я как-то подозрительно свечусь и чаще улыбаюсь:       «Братан, ты будто на пятак сразу помолодел. Девчонку, что ли, завёл?» — подмигивал он и всё пытался выведать её имя. Хотел познакомиться.       А я не знал, что ему говорить. Потому что боялся того, что начинаю испытывать к совсем молодому мальчишке. У меня такое впервые было — с такими эмоциями. Лучик света. Светил себе, радовал тем, что просто есть, и своими нескончаемыми смешными историями с завода. Глупо даже как-то. С ним ко мне будто возвращалась моя беспечная молодость.       Он часто и сильно кашлял. Через какое-то время я узнал, что он курит ко всему прочему. Я поругал его немного, сказал, что нужно срочно бросить курить и сходить к врачу. Но он не слушал. Отмахивался всё и повторял беззаботно: «Да пустяки, пройдёт всё!» В такие моменты я возвращался в реальность и судорожно перечёркивал мысли о том, настолько жестока жизнь.       Как будто это помогло бы.       Меня дико удивляло, что парнишка совсем не боялся и не смущался тактильного контакта. Без подтекста он обнимал меня, когда радовался, обречённо клал голову на плечо, когда был уставший. Я думал, что в каком-то смысле заменил ему родителей. Заботу, которой ему так не хватало.       Как-то раз он пришёл ко мне в выходной. Мы бездумно смотрели телевизор, грызли семечки, сидя на диване в большой комнате. Он неожиданно улёгся головой мне на колени, а ногу закинул на спинку дивана. Как у себя дома, честное слово. Я был бы не против. — Арс?.. — тихо позвал он. — Мм? — я плюнул очистки в пакет и посмотрел в… виноватые? В глазах была, кажется, вина или неловкость, грусть. Сложно было разобрать. — Мне нужно тебе рассказать кое-что, — тут я насторожился, — только обещай, что не будешь ругаться и злиться!       Я вздохнул: — Обещаю.       Как будто я отец ему родной, ну правда. Хотя такие мысли пару раз мелькали в моей голове… не совсем в привычном формате. — В общем… — он замялся, — я не очень хороший человек.       Я громко засмеялся, даже слёзы на глазах выступили. — Вот это я понимаю заявление! — хохотал я. — Арс! — он несильно стукнул меня по плечу, улыбаясь. — Я серьёзно.       Я успокоился, а Антон в момент стал серьёзным. — В общем… Я много чего не рассказываю… — он крутил две семечки в руках, чиркая их друг о друга, и внимательно наблюдал за своими действиями, — на заводе я получаю не так много, как хотелось бы…       Он замолчал на пару секунд и сглотнул. Одна эта его фраза заставила моё сердце сжаться. — Я не всегда честным путём беру некоторые вещи. — Хочешь сказать, ты воришка? — я в тот момент стал чуточку смелее, потому что знал, что сейчас, когда он так нуждается в ком-то сильном, имею на это право. Коснулся его подбородка и заставил в глаза посмотреть.       Взгляд у него действительно был виноватым. Искренне. А ещё в его красивых зелёных глазах был страх, но я пока не понял, за что. — Вроде того, но… — Антон глубоко вздохнул, как вздыхают люди перед тем, как совершить страшный поступок. Он чуть приподнялся. Достал что-то из заднего кармана. Что-то чёрное, продолговатое и немного приплюснутое — я не понял поначалу, что это. А потом он это что-то разложил и протянул мне. Это был нож.       Я коленями чувствовал, как ухает его сердце в затылке. Понимал, каких усилий ему стоило об этом рассказать, но сам был шокирован. Смотрел на лезвие ножа, судорожно перебирая мысли, как листы в книге. — Арс?       Я сглотнул, осторожно взял из его рук нож. Маленький, но очень острый. Глотку таким перерезать труда не составит. — Ты серьёзно?.. — меня хватило только на эту фразу, потому что больше слов не находилось. Я просто не мог представить ситуации, в которых он использовал бы эту вещь.       Парень шумно сопел. Отвернул голову, уже не смотрел в глаза. Стыдно, наверное, было.       Шальная мысль залезла мне в голову. Страшно стало почему-то. — В тот вечер, когда ты шёл за мной… Ты планировал это использовать?       Антон отвернулся лицом к телевизору. Передо мной нарисовалась русая кудрявая макушка. Он судорожно закивал. — И почему не использовал? — вопрос как-то сам собой возник. Потому что теперь, помимо имеющегося исхода событий, вдруг стали возникать совершенно другие. Те, в которых меня могло бы… Не быть?       Он пожал плечами и шмыгнул носом.       Господи боже, за что мне это? — Ты так резко обернулся… — его голос дрожал. Он плакал. — А потом вообще… И эти часы, — речь его была бессвязной. Слёзы он сдерживал всеми силами, но те совершенно не слушались, а голос был искажённым. — А потом ты меня пустил и накормил… Я не знал!       Он перестал сдерживаться. Я наблюдал, как из раза в раз его рука поднимается к лицу, чтобы вытереть щёки. У меня внутри все эмоции смешались в один ком. В голове и вовсе неразбериха, но одно я знал точно: относиться к Антону по-другому я точно не смогу.       Я сложил нож и протянул ему. Спокойно, без резких движений. Его это удивило почему-то, и вот я уже вижу перед собой заплаканные красные глаза. Удивлённые, вопрошающие. Он забрал у меня нож и всё смотрел в ответ, пытаясь увидеть в моих глазах что-то. Теперь-то я понял, чего он так боялся. Моей реакции.       Я был напуган, но это сейчас было так неважно. Это всё потом. Я коснулся рукой его взъерошенных волос. Начал медленно по ним водить, гладить. Не улыбался совсем, потому что попросту не мог, но этого жеста хватило, чтобы весь страх в глазах мальчика пропал и осталось только немое удивление. И благодарность, что ли.       Он едва заметно приластился. Я сделал вид, что не заметил, и продолжил перебирать его волосы. — И те конфеты, которые я тебе принёс, — он снова шмыгнул, — их я тоже украл. — А ссадины? То есть это всё…       Я не договорил, а он кивнул. — Ладно… — я очень старался держать себя в руках, но вопрос напрашивался так или иначе, — тогда последнее, что я у тебя спрошу… — Людей я не убиваю, — чётко проговорил он, снова не дав мне договорить, — ни за что. — Хорошо.