Нарисуй меня как Мону Лизу

Течка отступала медленно, нехотя, как волна, которая никак не может покинуть берег. Третий день был уже не таким бешеным, но они всё равно не могли расстаться ни на минуту. Чонгук и Чимин трахались везде, где только можно — в душе, на лестнице, прижимаясь к стене в коридоре. Но самым запоминающимся моментом стал стол в столовой. Ким Джун, наученный опытом, в тот день ушёл пораньше, и они остались одни. Чимин, проходя мимо обеденного стола, игриво провёл пальцем по гладкой деревянной поверхности и многозначительно посмотрел на альфу. — А здесь мы ещё не пробовали, — промурлыкал он. Чонгук не заставил себя уговаривать. Он уложил его прямо на холодное дерево, раздвинул его ноги и долго, медленно, вылизывал его так, что Чимин выгибался дугой, вцепившись в край стола и скулил от удовольствия. А потом трахал глубоко, сильно, почти жестоко, удерживая его за талию, пока омега не начал сползать с мокрой от пота столешницы. Потом Чимина пришлось заносить в комнату на руках, ведь после такого секса ноги его уже не держали. Но несмотря на всю страсть, Чонгук оставался в здравом уме. Между приступами, когда мозг всё же включался, он позаботился о контрацепции — сунув Чимину в рот таблетку, а такую же проглотив сам, на всякий случай. Омега скривился, но проглотил без споров. Они оба знали, что последствия сейчас были бы катастрофой.

***

На четвёртое утро течка отступила окончательно. Осталась только лёгкая, томная слабость в теле и непреодолимое желание просто лежать рядом. Они проснулись в кровати Чонгука — Чимин настоял, что его комната «не такая уютная», хотя на самом деле ему просто нравилось, как пахла постель альфы. Утро было ленивым, неспешным. Сначала нежный, почти медитативный секс — без надрыва, без криков, просто медленное покачивание бёдер, поцелуи в закрытые глаза и тихие вздохи в подушку. Потом они лежали, переплетённые, Чимин водил пальцем по татуировкам на груди Чонгука, а тот перебирал его волосы. — Надо будет сегодня всё привести в порядок, — тихо сказал Чимин. — Простыни поменять, комнаты проветрить... Ким Джун, конечно, молчит, но если родители вернутся и почувствуют запах... — Успеем, — так же тихо ответил Чонгук, целуя его в макушку. — Они только через два дня. — Точно? — Чимин приподнял голову, заглядывая ему в глаза. — Точно. Отец звонил на днях, сказал, что вылетают послезавтра. Чимин выдохнул с облегчением и снова уткнулся носом ему в шею. — Значит, у нас есть ещё почти два дня. Только ты и я. — Только ты и я, — эхом отозвался Чонгук. Они лежали, наслаждаясь тишиной и теплом, когда снаружи послышался звук подъезжающей машины. Сначала они не обратили внимания — мало ли, соседи. Но потом хлопнула дверь автомобиля, раздались голоса. Знакомые, до боли родные голоса. Чонгук резко сел на кровати, подскочил к окну и откинул штору, выглянул в окно. Его лицо побелело. — Чимин... — голос сел. — Они здесь. — Кто? — Чимин ещё не понял, но страх уже пополз по спине. — Родители приехали. С чемоданами, идут к двери. — Что?! — Чимин подскочил как ужаленный. — Ты сказал, через два дня! — Я думал, что через два! — рявкнул Чонгук, разворачиваясь к кровати. — Чёрт, чёрт, чёрт! Паника накрыла их обоих. Чимин заметался по комнате, хватая свои вещи — трусы, футболку, найденную на полу. — Что делать?! Нам пиздец! — закричал он, не в силах сдерживать панику. — В душ! Быстро! Смой запах! — Чонгук подтолкнул его к ванной. — Я пока приведу в порядок комнату! Чимин влетел в душевую, включил воду на полную и начал яростно намыливаться. Вода была ледяной, но он не чувствовал — только страх колотился где-то в горле. Он тёр себя мочалкой, пытаясь смыть с кожи этот проклятый, предательский запах Чонгука, который, казалось, въелся в каждую пору. Выскочив из душа, он бросился к зеркалу — и замер. Засосы. Шея, ключицы, грудь — везде были тёмные, фиолетовые следы. Укусы, отметины, которые выдавали всё без слов. — Чёрт! — он заметался по ванной, но взгляд упал на висящий на крючке плотный свитер. Высокий ворот скроет все отметины, отлично! Он вцепился в него и натянул через голову, чувствуя, как шерсть царапает и без того воспалённую кожу, затем натянул первые попавшиеся штаны, и выбежал из ванной , успев заскочить в свою комнату, когда дверь в спальню открылась. В проёме стоял Соджун, его отец, в дорожном костюме, счастливый и загорелый после отдыха. Он улыбнулся, увидев сына. — Чимин-а, привет, сынок! А мы пораньше! Решили сделать сюрприз! — он шагнул вперёд, чтобы обнять его. — Как вы тут? Чимин замер. В голове пульсировала одна мысль: «Только не подходи ближе. Ты почувствуешь. Ты всё почувствуешь». Он отшатнулся на шаг, прижав руки к груди. — Пап... стой... я... я только из душа, мокрый ещё. Соджун на секунду замер, вглядываясь в его лицо. Его ноздри слегка дрогнули — он что-то уловил в воздухе. Что-то знакомое, но неуловимое. Что-то, что не вязалось с образами сына, которого он оставил несколько дней назад. — Чимин... с тобой всё в порядке? — его голос стал осторожнее. — Всё отлично, пап! — Чимин выдавил самую широкую улыбку, на которую был способен. — Просто... неожиданно. Мы не ждали вас так рано. Соджун всё ещё смотрел на него, его взгляд скользнул по водолазке, плотно облегающей шею, по влажным волосам, по напряжённому лицу. В глазах отца мелькнуло что-то — вопрос, который он пока не решался задать. В этот момент в дверях спальни появился Чонгук. Он был одет — джинсы, простая футболка — и выглядел на удивление спокойным, только побелевшие костяшки пальцев выдавали его внутреннее напряжение. — Добро пожаловать домой, — сказал он ровно, глядя прямо на Соджуна. — Мы не ждали вас так рано. Соджун перевёл взгляд с одного на другого. Тишина в комнате стала густой, почти осязаемой. Из коридора донёсся голос Хёна: — Соджун-а, ты где? Идите завтракать, я умираю с голоду! Соджун ещё раз посмотрел на сына, потом на Чонгука, потом снова на сына. Покачал головой. — Ладно... пойдёмте завтракать. Поговорим позже. Он вышел, но Чимин видел, как напряглись его плечи, как он бросил короткий взгляд на кровать не до конца заправленную, с двумя подушками. Дверь закрылась. Чимин медленно сполз на пол, прислонившись спиной к стене. Чонгук подошёл, опустился рядом и взял молча его за руку. Они смотрели в одну точку, понимая, что спокойствию пришёл конец. Война только начиналась. Но теперь не между ними, а против всего мира.

***

Завтрак прошёл в неестественной, почти театральной тишине. Ким Джун, сохраняя профессиональное спокойствие, накрыл на стол, но в воздухе висело нечто такое, от чего хотелось спрятаться. Чон Хён ел молча, погружённый в свои мысли о работе. Время от времени он бросал короткие взгляды на сына, но ничего не говорил. Чонгук сидел прямо, как аршин проглотил, и методично отправлял в рот омлет, стараясь не смотреть в сторону Чимина. А Чимин, напротив, выглядел расслабленным, слишком расслабленным для человека, у которого внутри всё тряслось от страха разоблачения. Он улыбался, шутил про загар родителей, расспрашивал о поездке. — А мы вам привезли магнитики и всякие подарки! — радостно объявил Соджун, но его взгляд то и дело возвращался к сыну, к этой странной водолазке в тёплый день, к его покрасневшим глазам. — И кофе местный привезли, очень вкусный. Вечером заварим и поедим с вкусняшками, что я купил у местного торговца. Сложно было пройти мимо таких шедевров. — Здорово, пап, — Чимин улыбнулся самой невинной улыбкой. — Я соскучился по твоим рассказам. Он пил сок и чувствовал, как взгляд отца буквально сверлит его шею, скрытую высоким воротом. За завтраком он трижды порывался снять свитер — жарко было невыносимо — но каждый раз вовремя одёргивал себя. Только не сейчас. Потерпи. Чон Хён, казалось, ничего не замечал. Он говорил о работе, о планах, о том, что на следующей неделе нужно съездить на стройку. Чонгук кивал, вставлял короткие «да», «понятно», «хорошо». В какой-то момент Хён спросил его про учёбу, и Чонгук, чуть замялся, но ответил, что всё в порядке. — А ты выглядишь уставшим, — заметил отец, вглядываясь в его лицо. — Спал плохо, — коротко бросил Чонгук. — Переживал, чтобы вы долетели нормально. Хён кивнул и вернулся к планшету.

***

После завтрака Соджун позвал Чимина помогать распаковывать чемоданы. Они прошли в комнату, и омега, взяв себя в руки, старался вести себя как обычно — ахал над сувенирами, крутил в руках магнитики, примерял привезённую панаму. — Сынок, — вдруг спросил Соджун, остановившись посреди комнаты и глядя на него. — Ты не заболел? На улице плюс двадцать, а ты в водолазке. И выглядишь... бледным. Чимин замер, сжимая в руках ракушку, привезённую с моря. — Всё нормально, пап. Просто... небольшая простуда. Горло болело, я боялся сквозняков. Уже прошло почти, но я решил перестраховаться, — он откашлялся и поспешил сменить тему. — А это что за камень? Очень красивый! Соджун смотрел на него ещё секунду, потом вздохнул и видимо решил не давить. — Это коралл. Хён выбирал, сказал, что тебе понравится по цвету. — Понравилось, правда! — Чимин улыбнулся, но сердце колотилось где-то в горле. Он знал, что отец не дурак. Он знал, что рано или поздно вопросы вернутся.

***

Чон Хён, как и планировал, закрылся в своём кабинете. До Чонгука донеслись обрывки телефонных разговоров — строгий голос отца, обсуждающего контракты и поставки. Это было даже хорошо. Меньше вопросов. Альфа поднялся на второй этаж. По пути он заглянул в комнату Чимина, увидел, что дверь приоткрыта и доносится голос Соджуна. Не стал мешать. Он направился в мастерскую. Здесь всё осталось, как в тот день. Тот самый день, когда всё началось. На мольберте стоял холст с портретом отца — наполовину законченный, присыпанный пылью. Уголь так и лежал на полу, рассыпавшись чёрной крошкой. На стуле валялась футболка Чонгука, в которой он был тогда. А на столе, прикрытый сверху листом бумаги, лежал набросок, сделанный за час до... до того, как Чимин вошёл, сел на табурет и сказал: «Нарисуй меня как Мону Лизу». Чонгук осторожно снял лист. Под ним оказался рисунок — быстрый, угольный, очень живой. Чимин на том самом табурете, закинув ногу на ногу, с улыбкой, которая обещала всё. Его губы, его глаза, его распахнутый халат. Сердце кольнуло. Слишком откровенно. Слишком опасно. Он аккуратно свернул рисунок в трубку и сунул в ящик стола, под стопку старых эскизов. Потом накрыл холст с отцом тряпкой и убрал его в угол. На этом месте не должно быть рисунков. Пока не должно. Он вышел из мастерской, плотно закрыв за собой дверь, и на секунду прижался лбом к косяку, прикрыв глаза. В голове пульсировало одно желание — пойти к Чимину. Просто обнять. Уткнуться носом в его макушку и вдохнуть этот успокаивающий запах, смешанный теперь с их общим, тайным. Но он не мог. Не сейчас. И, возможно, никогда больше — днём, на глазах у всех. Он спустился вниз, налил себе холодной воды и пошёл в тренировочную комнату. Альфа не знал, куда себя деть и чем ему заняться. В доме было тихо. Слишком тихо и это угнетало.

***

Чонгук зашёл в тренировочную комнату и с яростью, которой сам от себя не ожидал, начал избивать грушу. Удары сыпались один за другим — глухие, тяжёлые, полные невысказанной тоски и желания, которое невозможно было утолить. Каждый удар должен был выбить из головы образ Чимина в этой чёртовой водолазке, его натянутую улыбку за завтраком, то, как он боялся поднять глаза. Но не помогало. Груша раскачивалась, пот заливал глаза, мышцы горели, но стоило закрыть веки — и он снова видел его. Чимина. Лежащего на его простынях. Чимина. С этим проклятым «люблю тебя, братишка». Чимина, который сейчас был так близко, но одновременно на другой планете — среди сувениров и неловких улыбок, под пристальным взглядом отца. — Чёрт, — выдохнул он, срывая перчатки и бросая их на пол. Потом были отжимания, приседания со штангой, ещё один круг на груше. Он занимался до тех пор, пока мышцы не отказали, пока в голове не осталось ничего, кроме гула и пульсирующей усталости. Только тогда он отправился в душ. Вода была ледяной. Он стоял под ней, уткнувшись лбом в кафель, и считал секунды. Сто. Двести. Пятьсот. Он не торопился. Ему нужно было остыть. Буквально. Потому что если он увидит Чимина сейчас, в таком состоянии, он не сможет притворяться. Он сорвётся, а этого сейчас нельзя категорически. Когда он вернулся в свою комнату, на нём было только одно полотенце, накинутое на бёдра. Волосы ещё капали, татуировки поблёскивали на влажной коже. Он уже собирался достать чистые боксеры, когда заметил, что на его кровати кто-то сидит. Чимин. Маленький, уставший, с красными глазами, он сидел, поджав ноги, в его любимой мягкой пижаме — смешные котята на футболке, что было так нелепо и трогательно. Он смотрел на Чонгука снизу вверх, и в его взгляде было столько тоски, что у альфы сжалось сердце. — Я соскучился, — тихо сказал Чимин, и его голос дрогнул. — Я весь день скучал. Не мог найти и минуты, чтобы... просто подойти. Папа всё время рядом, а я... я не могу без тебя, Чонгук. Я не могу притворяться. Чонгук стоял, не двигаясь. Полотенце угрожающе сползало, но ему было всё равно. — Ты рискуешь, — хрипло сказал он. — Если кто-то увидит... — Не волнуйся, родители устали и вряд ли к нам придут, — перебил Чимин, поднимаясь с кровати. Он подошёл к нему, встал почти вплотную, задрал голову, чтобы видеть его глаза. — И мне всё равно. Я хочу быть с тобой. Сейчас. Прямо сейчас. Я не могу больше играть роль послушного сына, когда ты рядом, а я не могу даже дотронуться. Он протянул руку и коснулся его груди — влажной, горячей после душа. Пальцы скользнули по татуировкам, по напряжённым мышцам, задержались на ключице, где ещё виднелся слабый след от его укуса. — Ты пахнешь... так хорошо, — прошептал Чимин, прижимаясь носом к его шее. — Весь день я вдыхал этот чёртов магнитик с лавандой, потому что он был единственным, что не пахло тобой. Чонгук больше не мог сдерживаться. Он обхватил его лицо ладонями и поцеловал — жадно, глубоко, с таким отчаянием, будто они не виделись годы, а не несколько часов. Чимин ответил тем же, вцепившись в его плечи, прижимаясь всем телом. — Я тоже скучал, — прошептал Чонгук, отрываясь от его губ. — Каждую секунду. Он подхватил его на руки — Чимин был лёгким, почти невесомым — и перенёс на кровать. Но не для того, чтобы заняться сексом. По крайней мере, не сразу. Он просто лёг рядом, притянув его к себе, укрыв их обоих одеялом, и прижал Чимина головой к своей груди. Омега свернулся калачиком, обхватив его за талию, и глубоко, судорожно вздохнул, расслабляясь впервые за весь день. — Не уходи, — тихо попросил альфа. — Никуда я не уйду, — ответил Чимин, целуя его в губы. — Я не смогу теперь один уснуть, только с тобой. Они лежали в темноте, слушая, как за стеной иногда проходили родители, как голоса становились тише, а потом и вовсе затихли. Мир снаружи существовал, но здесь, в этой комнате, в этих объятиях, был их собственный, отдельный. И он был единственным, что имело значение.

***

Они уснули так, как есть: уставшие, сплетённые в объятиях, позабыв обо всём на свете. Свет в комнате не выключали, дверь закрыли неплотно, и тишину дома нарушало только их дыхание и редкий скрип половиц в коридоре — кто-то из родителей ещё ходил перед сном. Чонгук проснулся от того, что солнце только начинало золотить край шторы. Его тело помнило тепло Чимина ещё до того, как он открыл глаза. Омега лежал рядом, свернувшись калачиком, его дыхание было ровным и спокойным, но пальцы всё ещё сжимали край футболки Чонгука, будто боялись, что он исчезнет. Чонгук долго смотрел на него. На растрёпанные волосы, на следы от подушки на щеках, на приоткрытые губы. В груди разливалось что-то тёплое, почти болезненное — нежность, смешанная со страхом. Как я жил без этого? Как буду жить, если его отнимут? Он не удержался. Осторожно, боясь разбудить, начал целовать его — сначала в лоб, потом в щёку, потом спустился к шее, ключице, плечу. Чимин вздохнул во сне, пошевелился, но не проснулся. Чонгук продолжил, не в силах остановиться. Его губы скользили по тёплой коже, язык проводил влажные дорожки, оставляя лёгкие, почти невесомые следы. Он добрался до низа живота, приспустил резинку пижамных штанов Чимина и поцеловал выступающую тазовую косточку. Чимин вздохнул громче, его пальцы зарылись в волосы Чонгука, но глаза он открыл только тогда, когда влажный, горячий язык коснулся его самого сокровенного места. — Чонгук... — выдохнул он, ещё сонный, хриплый. — С ума сошёл? — Сошёл, — прошептал альфа, не отрываясь. — Давно уже. Чимин не стал спорить. Он откинул голову на подушку, позволяя делать альфе с собой всё, что тот захочет. А Чонгук хотел. Он вылизывал его медленно, со вкусом, доводя до дрожи, до сбитого дыхания, до тихих, сдавленных стонов, которые они оба старались приглушить , но плохо получалось. — Тише, — прошептал Чонгук, поднимаясь и нависая над ним. — Разбудишь родителей. — Сам... виноват... — выдохнул Чимин, вцепившись в его плечи. — Не начинай... если не готов... Он не договорил. Чонгук вошёл в него медленно, мучительно, глядя в глаза, и мир перестал существовать. Они двигались в такт, стараясь быть тихими, но это было почти невозможно. Каждый толчок заставлял Чимина вскрикивать, и он зажимал себе рот ладонью, прикусывал тыльную сторону руки, чтобы не выдать их. Чонгук целовал его шею, подавляя собственные стоны, и чувствовал, как его клыки зудят от желания оставить метку здесь и сейчас. Но нельзя. Пока нельзя. Они кончили почти одновременно — молча, дрожа, вцепившись друг в друга, как в спасательный круг.

***

После секса они лежали ещё несколько минут, тяжело дыша, прижимаясь лбами. Чимин первым пришёл в себя. — Мне пора, — прошептал он, не разжимая объятий. — Знаю, — Чонгук погладил его по спине. — Иди. Я... попозже выйду. Чимин нехотя отлип от него, натянул пижаму — смешных котов теперь было жалко и даже как-то по-домашнему мило — и, на цыпочках добравшись до двери, выглянул в коридор. Тихо. Пусто. Он скользнул в свою комнату, быстро, почти бесшумно, и только там выдохнул, прислонившись к закрытой двери.

***

Душ помог немного прийти в себя. Он смыл с себя следы ночи — запах Чонгука, липкую влагу на бёдрах, память о его губах. Убрал засосы тональным кремом — плохо, но хоть как-то. Натянул лёгкий свитер, джинсы, привел волосы в порядок. В зеркале отражался обычный студент, а не тот, кто несколько часов назад выгибался под альфой, кусая подушку, чтобы не закричать. — Соберись, — сказал он себе. — Ты справишься. Сегодня начиналась учёба. И это значило, что большую часть дня они будут врозь. Чонгук — в художественном университете, он — в своём экономическом. Часы, разделённые корпусами, лекциями, одногруппниками и деланными улыбками. Он вышел к завтраку первым. Сел за стол, улыбнулся отцу, пошутил про «первые дни после каникул — это всегда стресс». Внутри всё ныло от пустоты. Чонгук появился через десять минут. Свежий, в чёрной футболке, с мокрой головой. Они встретились взглядами на долю секунды и этого хватило, чтобы в груди Чимина вспыхнуло что-то тёплое, острое и бесконечно желанное. Но Чонгук быстро опустил глаза, сел напротив и принялся за завтрак как ни в чём не бывало. — Чимин, — подал голос Хён, не отрываясь от газеты. — Как успехи в университете? Не отстаёшь? Чимин улыбнулся вежливо, как улыбаются «хорошие омеги» своим новым родственникам. — Всё в порядке, Хён-ним. Сдал зачёт, теперь новый семестр. Постараюсь не ударить в грязь лицом. — Молодец, — кивнул Хён и вернулся к чтению. Чонгук под столом, незаметно для родителей, коснулся его ноги своей. Просто на секунду. Просто чтобы напомнить: я рядом. Даже, когда далеко. Чимин выдохнул. Сегодня будет длинный день. Но вечером они снова встретятся. В темноте. В тишине. В своей, настоящей жизни, о которой никто не должен знать.