A szív másik oldalán

— Пока ты жив — не умирай,

На этот мир взгляни.

У многих здесь душа мертва —

Они мертвы внутри.

Но ходят и смеются,

Не зная, что их нет.

Не торопи свой смертный час, —

Она сказала мне.

©Ария, «Там Высоко»

      Все закончилось?..       Все закончилось!..       Они живы, они рядом, и Вэй Ин, его Вэй Ин, он…       Ванцзи казалось, что где-то внутри, где бьется сердце, так привычно, но неправильно равномерно, его легкие вдруг расширились в чистом вдохе, каких он никогда до сего дня не делал. Такое странное ощущение, пьянящее, дурманящее, счастливое до озноба. Он чувствовал, чувствовал, как раньше не приходилось, что он — часть этого мира, что и сам мир тоже часть его, и это так упоительно, так сладко — быть свободным…       Усянь улыбается ему, зовет его по молочному имени, льнет ближе, и нет ничего лучше, нет ничего дороже. Ванцзи даже не сразу понимает, что его губы сами по себе растягиваются в тонкой ответной улыбке, едва ли заметной, хочет одернуть себя, но… В ту же секунду улыбается чуть шире. Не стоит.       Вэй Ину всегда удавалось делать это так легко, так непринужденно… Когда-то Ванцзи даже завидовал ему, ведь тот… Так ярко улыбался, так искренне, заразительно смеялся, так естественно жестикулировал во время речи. Был живым. По-настоящему. А не как навечно заледеневший айсберг, дрейфующий среди океана в полном одиночестве.       Лань Ванцзи так боялся. Сначала прикоснуться, узнать, каково это — быть согретым подобным теплом. Потом заморозить. Потушить. Теперь страх исчез. Ему больше не было страшно, и Ванцзи смотрел в глаза этому человеку — его человеку, — и чувствовал: все правильно. Он жив. Они живы. Не просто существуют. Не тени, бродящие по миру, не истлевшие угли умерших душ. Цельные. Вместе.       Вэй Усянь улыбался. Мягко, тепло, так… Согревающе. И Ванцзи улыбался тоже. Неумело, неловко, но разве это имеет значение? Так много лет, так много боли, сомнений, печали, но сейчас он знает: нет, это совсем не важно.       — Ванцзи…       — Сюнчан? — сразу отозвался на обращение он, повернувшись к собеседнику, и тут же вспомнил, где они. За испытанные эмоции он должен был бы почувствовать стыд, но почему-то не мог, не сейчас. Однако, чем ближе Ванцзи подходил к брату, тем сильнее погружался в осознание тлеющей реальности. Она обдавала туманом совести, что постепенно расползался по душе вязкой заводью: как может он чувствовать такое довольство, когда плохо другим? Когда плохо родному брату? Не стыдно, но так больно, за него больно, и он медленно поднимает взгляд, чтобы встретиться с пустыми глазами. — Нужна моя помощь?       Конечно, помощь нужна. Она не может быть не нужна, не в такой ситуации. Хаос, зола, и Лань Ванцзи был готов поспорить: в голове у Сичэня теперь не привычная легкая опустошенность и упорядоченная тишина. Там коллапсар, там пепелище, там кровь, нарывы, крики. Так много боли. Так мало шансов все исправить.       Сичэнь очень старательно держал себя в руках. Для всех вокруг он был и остается безупречным Цзэу-цзюнем. Но только не для Ванцзи. Он смотрел на брата, такого отрешенного внешне, холодного, собранного, и вдруг понял: сегодня они поменялись ролями. Вот только эта ледяная маска Сичэню не шла. Такая инородная, такая чужая, но в то же время такая знакомая, ведь он сам носил ее годами. И так хотелось помочь, показать дорогу, но… Подходящей он не видел и сам. И все же оставить вот так, шагнуть дальше, зная, что близкий человек сам не справится… Он не мог. Было в этом нечто абсолютно абсурдное: то ли время, то ли место, то ли их вид, а, может, все вместе… Но оно никогда не имеет значения, и что остается?       «Жизнь. Жизнь остается, — думает Лань Ванцзи. — Да, сейчас ему больно, да, он не знает, что с этим делать, но это изменится. Встретит еще кого-то, куда более подходящего, своего человека, и нужды держать оборону больше не будет…»       Но то будет потом. А сейчас ему нужно переболеть. И Ванцзи будет рядом.       — Сюнчан, оставьте все, я займусь, — мягко, очень тихо, почти шепотом, предлагает Лань Ванцзи. — Отдохните, подумайте, переживите это… Я буду рядом, — обещает он, понимая, что выражается странно, что лучше замолчать, чем давать такое утешение, и старается улыбнуться брату в знак поддержки. Сичэнь платит ответным жестом, но в нем уже нет той искры, что его брат излучал всю жизнь, и эта улыбка блеклая, вымученная, выдавленная. Так улыбаются мертвецы. И Ванцзи хочет сказать ему, что не нужно. Не нужно давить. Не нужно винить себя. Нет необходимости притворяться, что все хорошо, ведь это не так, это не правда, и каждый из них знает это. Даже Цзинь Лин это сознает, этот вспыльчивый эмоциональный мальчишка. Эту боль не спрятать, ее не закрыть, не отрезать, она живет с тобой и умрет тоже с тобой. Если только ты не победишь ее. Эта боль будет заставлять тебя страдать. Будет тревожить жизнь, отравлять сны, пока им на смену не нагрянет бессонница, сменив на посту. Будет убивать изнутри, будет вкладывать в голову непрошенные мысли, что это его вина, что это он недоглядел, не заметил, не сделал чего-то, что требовалось. Будет требовать наказать себя. И Ванцзи не сомневается: тот накажет. Но это неправильно, это не честно, и он так хочет прекратить это, остановить в самом начале, пока не слишком поздно…       Но не успевает не то, что сказать, не успевает даже среагировать. Потому что в то же мгновение Лань Сичэнь меняется в лице: вежливая улыбка стекает, подобно воде, а лед в глазах разлетается в мелкую морозную крошку ужаса.       И он видит отражение в этом взгляде, и оно до края небес пугает и его, и они бегут, бегут оба, потому что… Потому что Су Шэ, про которого они уже успели забыть, слишком занятые остальным, поднялся. Потому что в руке его блестит холодом лезвие кинжала, и пальцы держат крепко, хватка правильная, хотя и нельзя сказать, что тот крепко стоит на ногах: его шатает, но рука не дрожит, и металл сияет, разрезая воздух. Не успеть…       Сердце на мгновение сжалось. В нос ударил знакомый запах любимого человека, неловко пошатнувшегося, но сохранившего и свое, и его равновесие, поймав за плечи. Пушистые волосы щекочут лицо, и кожа его такая теплая, живая, и стук сердца чуть ускоренный, но так даже лучше. Вырвавшийся возглас не режет уши, а греет изнутри.       «Успел, все же успел… Как хорошо. Так тепло. Правильно. Мягко. Уютно. Будто под толстым одеялом в холодную зиму, помните, сюнчан?.. Вот только мокро… и липко… — ему кажется, будто мир кружится, и он чуть оседает, но так хорошо известные, родные руки не позволяют, удерживая. — Так хочется спать…»       — Лань Чжань?.. — голос так близко, он так близко… Но о чем беспокоится? Все хорошо, Вэй Ин. Не волнуйся. Все хорошо… — Что хорошо? Черт, это кровь?! — беспокойство переросло в испуг. Но что такого страшного? Кровь? Ах. Точно. Это его. — Лань Чжань, не смей закрывать глаза! Слышишь меня?       — Хор-шо… — вместо срединной гласной из горла доносится бурлящий хрип с присвистом. О, Ванцзи знает. Легкие, значит… И сердце тоже, судя по всему, иначе откуда столько крови? Он ощущает, как она растекается под слоями одежды, пропитывает тонкую ткань, и чувствует себя неумеренно грязным… Надо же, и как попасть умудрился так? Вместе с этим он осознает и то, что уже не стоит. Он окончательно осел в руках Усяня, осторожно поддерживающего его, будто самый тонкий на свете фарфор.       «Ты всегда был таким… Хочешь попробовать собрать воедино даже это разбитое блюдце…»       — Ванцзи…       Он фокусирует взгляд на Сичэне, но тот расплывается, будто облако. Или снег. Такой мягкий, укрывающий землю каждый год, словно одеялом, сохраняя под собой жизнь.       — За окном так мело иногда, когда мы были детьми… Все вокруг такое белое, и за снегом не видно ничего… А окна дрожат под порывами зимних горных ветров, и согреться так сложно… Но то одеяло… Вы помните, сюнчан?.. Вы рассказывали так тепло…       Память укутывает его, и он расслабляется. Все, на что Ванцзи надеется, — что ни Вэй Ин, ни его брат, никто из них не будет делать глупости. Их двое. Они друг другу помогут. Как же хочется спать…       — Сюнчан… — тихо, едва слышно, чтобы подступившая к горлу кровь осталась внутри. — Ванцзи хочет попросить тебя…       — Лань Чжань, молчи! — обрывает его на полуслове Усянь, стараясь зажать рану, но это не приносит никакой пользы. — Поговоришь, когда кровью истекать перестанешь! То молчал столько лет, а теперь на разговоры пробило?       — Вэй Ин… Боюсь, когда я перестану… истекать кровью… говорить я уже не смогу, — он не хотел говорить этих слов. Но знал, что тот будет до последнего цепляться за тонкий волосок надежды, даже если это лишь призрак ее. Таков уж он. Оптимизм подчас больно калечит, особенно неоправданный, приводит к большей боли, большим страданиям. А Ванцзи не хотел ему этого, совсем не хотел. Он плохо видел сейчас, но отчего-то был абсолютно уверен: Вэй Ин поджимает губы и прячет глаза, как нашкодивший щенок. При всей его нелюбви к собакам, он всегда напоминал щенка. Побитого, поникшего, наказанного хозяином, стоило лишь упрекнуть в чем-то. И Ванцзи поистине стыдно, что теперь он вынужден это делать. Но он знает: времени у него не так много, чтобы послушно молчать. Он молчал всю свою жизнь, так почему не может с большей пользой потратить последние ее минуты? — Прости… — все же извиняется, но не замолкает, нет, уже поздно для этого. — Сюнчан… — такое привычное обращение вдруг режет слух и кажется совершенно чужеродным. С чего бы?.. Он произносил это слово столько раз, что едва ли можно сосчитать, но сейчас оно так опротивело… — Брат… я прошу тебя, присмотри за А-Ином… А-Ин… присмотри и ты за ним… Главное — живите, пожалуйста, живите… — все же, надо было медленнее. Свистящий кашель прорывается сквозь осипший тихий голос, и его сводит судорогой, но боли нет, только желание спать. Такое сильное, подавляющее почти все. Но после него приходит холод. И согреться хочется больше, снова ощутить то тепло, дарящее покой. Оно не приходит, и Ванцзи знобит. Никогда раньше он не чувствовал такого холода. Этот — другой. Настоящий. И от него становится страшно. Замерзнуть страшно, снова превратиться в лед, не растаять… — Брат, мне холодно, брат… Расскажи…       Он судорожно вдыхает, ему не хватает воздуха, и он хватает его, будто рыба, выброшенная на берег. Но выдыхает уже не он. В пустых золотых глазах отражается чистое голубое небо.       Тонкая, некогда белая ткань едва колыхалась на ветру, тихо шелестя. Ни звука больше. Ни движения, ни голоса — тишина, запирающая внутри себя. Но такая тишина не бывает вечной, она быстро заканчивается, всегда быстро.       — Лань Чжань?.. — осторожное, нежное, ласковое, окутанное коконом безумной надежды. — Лань Чжань?.. — чуть более настойчивое, на грани истерики, и судорожный выдох, скрежет шелка под давлением сдавшихся рук. Ладонь на плече. Сильная, и тонкие пальцы впиваются в тело. Словно они могут удержать. Словно могут что-то изменить.       Слезы. Крики. Рвущая грудину истерика, до воя, до хрипа, до онемения конечностей и содранной кожи костяшек.       Рука продолжала впиваться в плечо, причиняя боль, теперь ставшую отрезвляющей. С трудом найдя в себе силы обернуться, Вэй Усянь поднимает голову, и его взгляду предстает Лань Сичэнь.       Для всех вокруг этот молодой мужчина сейчас полностью оправдывал свое прозвание первым нефритом ордена. Закаменевший, будто осколок льда, он стоял, не шевелясь, лишь сжимая одной рукой плечо Усяня, и взгляд его казался таким же пустым, как выпитый до дна кувшин вина.       Но Усянь видел больше.       Это не пустота. Это шок, боль, острыми краями битого стекла разрезающая сознание и душу вместе с ним. И Сичэнь не каменный, он всего лишь человек, а никакой не нефрит. И пальцы, напряженные, тонкие, они давно прорвали ногтями ткань ханьфу, давно прошили кожу и оставили на его плече яркие кровавые отпечатки, но никто их еще не видел.       Ладонь разжалась, выпуская из стальных тисков.       — Господин Вэй, если Вы пожелаете, — голос ровный, сдержанный, но никто и не пытался найти в нем намека на эмоции. — Вы можете жить в Облачных глубинах. Думаю, Ванцзи был бы не против и желал бы, чтобы в таком случае Вы заняли его дом.       Тихие шаги. Удаляющиеся. Пойти за ним? Нет, нельзя, ведь Ванцзи…       Лань Чжань нуждается в нем. Он поможет! Он сделает!       Усянь гладит холодное лицо, целует онемевшие губы. Поднимается с Лань Ванцзи на руках.       Вокруг тишина. Никто не останавливает его. Он медленно движется прочь. Тело в руках почему-то неожиданно легкое, холодное, и Усянь кутает его и чуть ускоряет шаг.       — Все хорошо, А-Чжань. Я рядом, — шепчет он. — Сейчас мы тебя согреем…