A szív másik oldalán

      Пристань Лотоса почти не изменилась. Даже запах, он совершенно такой же. И медленно заходящее солнце, будто плавящее горизонт, и листва, переливающаяся в золотых лучах, и очертания домов — все было таким, каким он помнил со своей первой жизни. Правда, есть ли смысл делить жизнь подобной границей? Он не знал.       Когда Вэй Усянь обнаружил у себя под дверью приглашение, он вдумчиво перечитал его несколько раз, буравя взглядом каждый иероглиф. Все казалось, что это неудачная шутка или насмешка, и мужчина был готов к любым возможным обвинениям и скандалам, когда отправлялся сюда. Но встретила его тишина места, в котором он вырос, покой и даже уют. Усянь все еще не был уверен, что поступает правильно, принимая приглашение, но ему не хотелось всю оставшуюся жизнь шарахаться от собственной тени или ждать ножа в спину. Однако, и надежда на теплые братские отношения с Цзян Чэном в нем давно исчезла. Он знал: ничего уже не вернешь назад, а Ваньинь был не из тех, кто прощает невозвратимое.       Вэй Ину было его жаль. Одинокий, изломанный, ни семьи, ни друзей, впрочем, как и у него самого. Как он когда-то и предсказывал, Цзян Чэн не нашел себе жену, а потому и детьми не обзавелся, а единственный его близкий родственник — мальчишка с дурным характером и замашками юной госпожи. Безусловно, Цзинь Лин вырос таким и по его, Усяня, вине, ведь будь у мальчика полная семья, вряд ли он стал бы таким. Его бы никогда не тыкали носом в его же сиротство, не попрекали и не задирали бы, и сам он не стремился бы так рьяно что-либо доказать другим — этого бы и не требовалось. Но получилось так, как получилось. Это уже не исправить. В конце концов, существуй способ отмотать время вспять и что-то изменить в прошлом, Усянь первый бы бросился на амбразуру, дабы найти его и применить. Сожалеть он больше не хотел. Конечно, это только звучит хорошо: хочешь, не хочешь, а все равно в конечном счете жалеешь и думаешь, как бы все изменилось, если...       Но это все пустое. Никогда и ничего не меняется только от твоего желания. И Вэй Усянь прекрасно это понимал.       Жить в мечтах — последнее, что стоит делать, а потому он решил, что больше не будет отгораживаться от реальности, даже если она омерзительна. Таков человеческий удел: жить, как умеешь, стараться, как можешь, а остальное уже от тебя не зависит, так и винить себя не стоит. Если бы он еще сам всегда действовал так, как рассуждает...       Где-то играли дети. На рынке бойко шла торговля. Обычный день в Юньмэне, ничем не отличающийся от сотен других, точно таких же. Люди заполонили улочки. Пахло влажностью и свежей выпечкой.       Вэй Усянь глубоко вдохнул. На миг ему показалось, что он вернулся в те времена, когда был еще ребенком, не знающим, с чем ему предстоит столкнуться в будущем. Но то была лишь иллюзия.       — Все-таки явился.       Цзян Чэн встретил его раньше, чем Вэй сам к нему пришел. Усянь чувствовал себя так, словно попал в западню. Он долго откладывал их встречу, настолько долго, что мог бы и не явиться вовсе, и, пожалуй, так бы он и поступил, не получи внезапно приглашения, настолько явного и открытого, что проигнорировать его не представлялось возможным. Нельзя сказать, что встречи он боялся, но ее перспектива его действительно несколько пугала. Вэй Усянь не знал, как она пройдет, не представлял, о чем они будут говорить, что будут делать, и та неловкость, которую он нарисовал в своей голове, до ужаса пугала его. Раньше ему казалось, что ничего не имеет значения, и он был готов сделать все, что угодно, не страшась подобных ситуаций. Потому что у него не было никаких сил испытывать неловкость или стыд, а уж тем более эмоции поярче, такие, как ненависть, злость или страсть. А теперь... Теперь, когда где-то внутри поселился покой, силы вернулись. Однако был ли какой-то толк в этих эмоциях? В этом Вэй Ин еще разобраться не успел. Отчасти он до сих пор желал проснуться вдруг и понять, что он еще ребенок, что вся жизнь еще впереди, а то, что он прожил, было просто детским кошмаром. Как бы он хотел, чтобы его жизнь оказалась лишь дурным сновидением... Но сон все не заканчивался, Вэй все не просыпался, а события катились дальше, вытягивая за собой новые, скручиваясь в один огромный клубок, и теперь, глядя на него, уже нельзя вспомнить, каким было начало и можно ли было избежать этого. Ответа Вэй Усянь, конечно, не знал, и никогда не узнает. В конце концов, каким бы ужасным он ни был, человек всегда остается человеком, малосведущим в делах судьбы.       Он смотрел на человека, которого прежде считал практически братом, с которым делил все, от крошки хлеба до дома, и понимал: он не знает, что ему сказать. Поздороваться? А как? И как обращаться? О чем они будут говорить, что они будут делать? Между ними пропасть, и ее не заделать, не построить мост. По крайней мере, Вэй Усянь не представлял себе, как восстановить эти взаимоотношения, как наладить контакт, если между ними такой разрыв. А на Цзян Чэна в этом полагаться вряд ли можно: тот никогда не умел находить общий язык с людьми.       — Цзян Чэн...       — Пошли, — буркнул тот и двинулся прочь, а Усянь... Он так и не знал, что сказать, и не чувствовал себя в праве следовать. Куда идти? В каких они, все же, отношениях? Для чего Ваньинь пригласил его? С другой стороны: к чему эти рассуждения, если достаточно проследовать за ним и все узнать. Как сложится их разговор, нет смысла гадать. Как бы он ни сложился, это было неизбежно. Их жизни всегда были переплетены довольно тесно, и после возвращения ему казалось, что эта связь наконец-то разорвалась, и появилась новая — уже с другим человеком. Но эта связь, эта тонкая нить, о которой говорил Сичэнь, лопнула, разлетелась, и не осталось в этот момент ничего, что держало бы его на земле. И теперь, когда внутри снова зарождалось желание жить, Вэй Ин напоминал себе скорее ребенка, нежели взрослого человека. Неловкого, не выговаривающего слова, глотающего слоги, боящегося побеспокоить взрослых собственной глупостью. И теперь он с этим неопознанным страхом шагал следом за тем, кого считал раньше братом. И как бы ему хотелось...       Они двигались в темпе, проходя яркие улочки, пышащие жаром прилавки и пестрые закутки. Деревянный помост трещал под ногами, совсем как в старые времена, его времена. Торговцы зазывали попробовать сладости, непременно самые вкусные, дети сновали под ногами, играя, и Усянь чувствовал, как накатывают на глаза слезы. Все это было так знакомо... Но Цзян Чэн, как обычно, его не ждал, лишь двигался вперед, не зная препятствий, быстрым, широким шагом, и его спутнику оставалось лишь ловко нырять среди толпы, стараясь угнаться и не потерять из виду. Они миновали рынок и вскоре вышли к резиденции, но Ваньинь не спешил зайти внутрь. Вместо этого он повернул к побережью и там замедлился, переходя на прогулочный шаг. Небо темнело, поднялся легкий ветер, несущий с собой влажность и прохладу.       — Пройдемся?       — То есть ты сюда бегом бежал, а теперь предлагаешь пройтись? — тихо усмехнулся Усянь, но быстро спрятал ухмылку, увидев выражение лица Цзян Чэна. Тот и прежде не был больно радостным, но теперь и вовсе поник. И сейчас впервые за долгое время, — наверное, даже за все их знакомство, — Вэй Усянь почувствовал, как сильно ему жаль этого человека. Не потому что у него погибли родители, не потому что он потерял дом, не по тем, серьезным, давним причинам, тянущимся из прошлой жизни. А просто оттого, что Ваньинь до сих пор, несмотря на прошедшие годы, одинокий, все такой же неловкий, не знающий, как найти к людям подход, как подобрать слова. — Извини. Конечно, пройдемся.       Цзян Чэн кивнул и медленным шагом направился вдоль берега. Ему понадобилось еще несколько минут, чтобы собраться и завести диалог.       — Так ты и Лань Сичэнь...       — Что?.. — и снова пауза. Вэй Ин смотрит в глаза собеседника, не отводя взгляд, и наконец понимает, о чем зашла речь. — Нет! Просто... Ему тоже это тяжело далось. Он поддержал меня, я поддержал его... И как-то так получилось.       — Ясно, — поджав губы, подытожил Ваньинь. Внутри неприятно скребло. — Ты не передумал?       — По поводу чего?       — Возвращения сюда, — вопрос звучал небрежно, будто был брошен вскользь, и совершенно не интересен, так, вежливость, не более, но Усянь знал: это не так. Если бы они не были настолько давно знакомы, он бы, может, и не заметил, но когда-то они были практически братьями, и как бы Цзян Чэн ни прятал свое волнение, это было бесполезно: Усянь все видел. Он чувствовал, где-то на уровне подсознания, и это ощущение переводил в факт, опираясь на знание человека.       — А ты действительно хочешь, чтобы я вернулся? — Цзян Чэн открыл было рот, но Вэй перебил его. — Давай без уловок и оправданий, не приплетай Цзинь Лина, я знаю, что ты хотел сказать. Мы давно знаем друг друга, так давай будем честны.       Какое-то время Ваньинь молчал, глядя под ноги. Вэй Усянь отлично понимал, что ответа тот сразу не даст, и не торопил его. Ситуация, в которой они находились, и их диалог сами по себе обязаны были зайти в этот тупик. Слишком много между ними было недомолвок и неразрешенных вопросов, что в прошлой жизни, что в этой, и мужчины давно потеряли им счет.       Цзян Чэн тихо вздохнул, переводя взгляд на водную рябь. На мгновение ему будто бы почудилось отражение полыхающих костров, но мираж растаял также быстро, как и привиделся. Помотав головой, он с чувством произнес:       — Пойдем выпьем!       — Веди, — махнул рукой Усянь, уступая дорогу.       На побережье они вернулись уже с вином. В последний раз такое количество алкоголя, которое они с собой принесли, Усянь потреблял разве что в прошлой жизни. Изначально хмурый Цзян Чэн расслабился, снял обувь, и сидел на краю пирса, опустив ноги в воду. Вэй Усянь, развалившись рядом, задорно вскрыл первую бутыль.       — В тебе столько энтузиазма, — не поворачиваясь к нему, сказал Ваньинь и хмыкнул. — Что, соскучился по вину?       — Не могу сказать, что соскучился, но и сказать, что нет, тоже не могу, — ответил тот, ухмыляясь. — Сам понимаешь, праведники не пьют, но, во-первых, я не праведник, а во-вторых, меня не особо прельщало опьянение в последнее время по понятным причинам.       — Как так вышло, что тебе прощается алкоголь, а, Усянь?       — Глава клана просто тоже иногда выпить не против, — Вэй Ин с наслаждением делает большой глоток вина и протягивает собеседнику. — А вино-то хорошо...       Цзян Чэн перенимает емкость и пьет, долго, не отрываясь.       — Конечно, хорошее, ты в Пристани Лотоса, идиот. Здесь нет плохого вина.       К концу третьей бутыли оба уже основательно повеселели, алкоголь разогрел их, и последний градус неловкости рассеялся, уступив место жарким спорам. Солнце давно село, и в темноте, разгоняемой лишь тусклым светом луны да удаленных фонарей города, голоса звучали ярче и насыщенней за счет окружающей их тишины.       — Поздно уже лезть в воду, ты в своем уме?!       — Ничего не поздно, лето!       К вящему удивлению, к разуму взывал отнюдь не Цзян Чэн. Тот уже сбросил верхние одежды, собираясь одним прыжком очутиться в спасительной прохладе воды. Смирившись с поражением, Вэй Усянь рассудил: если не можешь препятствовать — присоединяйся, и, плюнув, сам принялся раздеваться.       — Сдаешься?       — Иди в жопу!       — Поворачивайся!       — А ну пошел отсюда! — и Цзян Чэн, попавший под руку не оценившего шутку товарища, стремительно покидает пирс.       Падать спиной на воду — довольно болезненно, но вино в организме смягчает любую боль. Вынырнув на поверхность и взглянув на распыленного Усяня, мужчина не нашел выхода лучше, чем потянуть его за собой за одежду, которую тот еще не успел снять. Еще несколько мгновений назад оба стояли на пирсе абсолютно сухие. Теперь же, нахлебавшись воды и приняв участь, оба мстили друг другу, как могли, в тех условиях, в которых оказались.       Смех. Вино. Острые закуски. Шум воды. И пропасть зарастала.       Эта ночь оказалась ужасно короткой.