Так идут к звездам

***

      От мысли, что Том был всё-таки прав, и нельзя так жить, как я жила около недели каникул, было чертовски противно. Примерно так же противно, как от самой себя. Но всё же не настолько противно, как от Тома, который даже не собирался сворачивать с намеченного пути, который он выстилал себе трупами под ногами. И мне почему-то приходилось идти следом.              Правда, на период каникул меня будто бы «отпустили». Том, конечно, жирно намекнул, что мне не избежать возвращения в Хогвартс, однако я не менее жирно намекнула, что до этого прискорбного момента видеть его не желаю вовсе. И поэтому нужно было максимально занять себя полезными делами, чтобы не думать о той ситуации, в которую я умудрилась вляпаться, и не скатиться в очередной запой, чтобы не спровоцировать появление неугодного лица. Но это оказалось вовсе не так просто, как хотелось бы.              После генеральной уборки в комнате и большой стирки дела конкретно «дома» закончились, и я не придумала ничего лучше, чем пойти гулять по улочкам Лондона. Я не искала что-то конкретное, как не искала возможность подработать, ибо в деньгах не нуждалась. Я просто слонялась без особой цели, стараясь избегать мест скопления волшебников, и наконец ноги сами вывели меня к большому белоснежному зданию, в котором царила нужная мне атмосфера.              Их было невозможно не заметить: отряд юных леди в белоснежных фартучках и ослепительно-белой накрахмаленной форме с большим красным крестом. Они шли строем, будто небольшая рота солдат, и я невольно увязалась следом, воспользовавшись царившей на улице суетой. И таким образом попала в то самое здание, в самый эпицентр событий.              — Итак, — грозно заявила пожилая дама, которая вела этот маленький отряд, когда мы оказались внутри просторного зала, где в два ряда вдоль стен располагались койки с больными. — С сегодняшнего дня начинается ваша пятидесяти часовая подготовка, после которой вы официально будете приняты в качестве младших медсестёр в клинику святого Томаса. Вашей основной задачей будет уход за больными и помощь зарегистрированным медсёстрам, которых, как вы могли уже заметить, сейчас остро не хватает. И в течение двух последующих лет при освоении особых навыков и знаний вы тоже сможете сдать экзамен и стать квалифицированными медсёстрами. Вам всё ясно?              — Да, — хором ответили девушки, а я тем временем озиралась по сторонам, присматриваясь к больным, в основном это были раненые. И пока я глазела, та самая дама подошла ко мне и грозно спросила:              — Сестра, где твоя форма?!              Я даже не сразу поняла, что обращались именно ко мне, ведь привыкла позиционировать себя как врач, а не как младший медперсонал. Но девушки вокруг были примерно моего возраста и телосложения, а потому любому могло показаться, что я изначально была вместе с ними.              — А где… её можно взять? — осторожно спросила я, и дама строго процедила:              — Где мне можно взять свою форму, сестра Риверс? И к любому, кто официально занимает должность в этой клинике, стоит обращаться именно так. Фамилия?              — Кларк, — быстро ответила я, всё ещё не решаясь признаться, что была здесь как бы на экскурсии, а не на стажировке, и сестра Риверс хмыкнула, гордо выпрямилась и скомандовала мне:              — За мной, сестра Кларк. Хотя я сильно сомневаюсь, что вы здесь надолго задержитесь.              Остальные девушки в шеренге боязливо покосились на свою начальницу, а я, привыкшая к токсичной атмосфере, наоборот расцветала на глазах и начинала приглядываться к текущему месту работы, раз уж мне представилась такая возможность.              Мне быстро нашли форму младшей медсестры подходящего размера, хотя я очень сильно сомневалась, что при должном темпе работы эта самая форма к концу дня будет такой же ослепительно чистой. Однако сестра Риверс не один раз повторила, вернувшись в общий зал, насколько важен был для нас внешний вид и чистота. А затем раздала каждой девушке по больному на койке и вполне чётко проговорила, что нужно было сделать.              Смена постельного белья, смена уток, мытьё уток и суден из-под больных, мытьё полов и инвентаря, даже не инструментария. Я быстро сообразила, что стала санитаркой, однако подобная грязная работа нисколько меня не тяготила, а наоборот, позволяла окунуться в привычную деятельность и не думать о своих проблемах. А вот некоторые из новоявленных помощниц медсестёр поначалу крайне брезгливо отнеслись к новым обязанностям, и сестре Риверс с шипением пришлось несколько раз объяснять суть работ. Меня она в тот день не трогала.              Насколько я поняла, тот самый экзамен, который сестра Риверс принимала у младших сестёр, должен был состояться в конце недели, и больше всего придирались к чистоте постели и способу складывания тёплых одеял для пациентов. Меня это волновало мало. Как я поняла, из-за нехватки рук хирургам помогали оперировать студенты, и у того больного, которого доверили именно мне, был кое-какой косяк, который я просто не могла не тронуть, чтобы в итоге стало легче и больному, и мне. Большую часть времени с больным проводили именно младшие медсёстры, а штатные лишь перевязывали раны, выполняли назначения врачей и ассистировали в операционных. Так что возможностей у меня было море, я почти за эту неделю не покидала стен госпиталя, а вот результат моих усилий заметили не сразу.              — Сестра Риверс, позовите ко мне всех студентов! — грозно заявил пожилой тучный хирург во время обхода в пятницу, и я от подобного тона навострила уши, а девушка, ухаживающая за соседним пациентом, и вовсе подпрыгнула. — Немедленно!              Я как раз отошла за стопкой чистого белья, а потому решила сначала взять его, а уже после подойти к проблемной, то есть к моей, кровати. Хирург терпеливо ждал своих подопечных, и те чуть не сбили меня с ног с кипой белья в руках, ведь вернулись в просторную палату мы примерно в одно и то же время. Младших медсестёр никто не замечал, это была низшая каста в иерархии госпиталя, к чему я достаточно быстро привыкла и была, в общем-то, не против. И именно ввиду своей незаметности я могла подойти вместе со студентами к кровати больного и узнать, что же конкретно было не так, не привлекая лишнего внимания.              — Кто ведёт этого больного? — грозно спросил хирург у молодёжи, и щуплый студент хрипло ответил:              — Этого больного оперировал я, профессор Беннет…              — Господь всемогущий, какая грязь! — зашипела сестра Риверс, ведь простыни под культёй левого бедра после ампутации пропитались серозной жидкостью вперемежку с гноем, и сколько бы я ни меняла постель, всё равно всё текло наружу благодаря установленному мной дренажу из обрезка перчатки. Но я не переживала насчёт отделяемого, наоборот, была рада, что оно есть и его видно, а вот студент, которого я вообще не видела у кровати, аж побелел.              — Я провёл гильотинную ампутацию и не зашивал ничего, как вы и учили… это… я не давал приказа медсёстрам…              — Это сделала я.              Мне надоело слушать, как мнётся мальчишка, и я вышла вперёд, чтобы на меня всё-таки обратили внимание, хотя я и так была рядом. Главный хирург прищурился, будто впервые увидев юную леди в своём отделении, а вот сестра Риверс зло процедила:              — Сестра Кларк, кто вам позволил себе такую немыслимую вольность?! В постели больного непозволительно грязно! Вы… вы сейчас же лишены своей должности и права ухаживать за больными! Убирайтесь прочь…              Где-то на середине гневной тирады старшей медсестры я устало закатила глаза, и профессор Беннет вдруг поднял указательный палец и шикнул на Риверс. Та аж открыла рот от неожиданности, а Беннет обратился ко мне:              — Вы точно знаете, откуда источник грязи, но вместо того, чтобы сменить повязку меняете лишь бельё… зачем?              — Потому что я специально сделала так, что всё, что может течь из раны, будет течь из раны, — твёрдо ответила я, ведь меня уже выгнали, а значит, и бояться нечего. — А кто-то во время ампутации обработал край надкостницы и отделил её, хотя этого делать никак не надо было, и начался остеомиелит. И пусть уж тогда гной вытекает на простыни, а не копится в кости, чтобы прорваться дальше в костный мозг.              Профессор Беннет ещё больше прищурился и вдруг сурово посмотрел на того самого мальчика, который проводил операцию, и тот поджал губы, будто бы не помня её ход. А я ткнула пальцем в дальние кровати и зло добавила:              — И у тех двоих пациентов было то же самое, только вот их сиделки сделали всё, чтобы постель была максимально чистой, и запечатали гнойную рану. И теперь эти койки пусты, а мой пациент хотя бы дышит!              Мой больной от этих слов расширил глаза от ужаса, ведь тех самых товарищей только с утра вынесли, накрыв простынями с головой без признаков жизни. А вот Риверс снова зашипела, словно змея:              — Общаться в таком тоне с достопочтенным профессором — высшая степень наглости, сестра Кларк! Убирайтесь прочь!              Однако профессор Беннет снова быстрым движением руки заткнул свою коллегу и теперь оценивающе смотрел на меня.              — И что вы будете делать дальше с больным, сестра Кларк?              — Неплохо было бы убрать омертвевшие участки и снова вычистить рану… — задумалась я, покосившись на культю. — Я уже это делала вчера ночью, но этого оказалось мало, сосуды слишком плохо кровоснабжают остаток мышцы… А мышцы уже стянулись по оси кости, в любом случае придётся проводить реампутацию и подгонять остаток кости под новый лоскут. Почему нельзя было сразу сделать трёхмоментную конусно-круговую ампутацию бедра по Пирогову? После неё таких проблем, как сейчас, точно бы не было…              — Да, если бы у нас было бы в три раза больше хирургов, а не недотёп-студентов, которые могли бы проводить в операционных гораздо больше времени, нежели полчаса для одномоментной гильотинной ампутации, да ещё кто-нибудь пополнил наши запасы эфира для более продолжительных вмешательств, то мы бы ни за что не пошли на гильотинные ампутации, сестра Кларк, а оперировали исключительно по Пирогову.              — Я молчу, — вскинула я руки, так как действительность опять разбивалась о возможности военного времени, и если посмотреть с новыми данными, то и гильотинная ампутация в таких условиях была не самым плохим вариантом. А профессор Беннет продолжал изучать меня взглядом в гнетущей тишине больничной палаты.              — Где вы учитесь, сестра Кларк?              — В школе, — осторожно ответила я, и он уточнил:              — Я правильно понимаю, что это высшая медицинская школа?..              — Это обычная школа, профессор Беннет.              — У вас в семье есть хирурги? — в лоб напирал Беннет, но я лишь устало покачала головой.              — Нет, профессор.              — Как вы здесь оказались? — ещё сильнее надавил он, но я в прежнем тоне вздохнула:              — Совершенно случайно…              — Какая дерзость! — снова зашипела Риверс, но ни я, ни уж тем более профессор Беннет не обращали внимания, а смотрели исключительно друг другу в глаза.              — Что вы планируете делать дальше?              — Помогать людям в меру моих возможностей, — пожала я плечами, и профессор Беннет чуть заметно усмехнулся.              — Знакомы с инструментарием?              — Да.              — Назовите мне школу, в которой вы учитесь, и я договорюсь, чтобы вас перевели исключительно под мою опеку в этот госпиталь, — скомандовал он, но я жёстко заявила:              — Нет, ни за что! — Опять на меня покосились с нескрываемым удивлением, даже пожилой профессор не ожидал подобных слов, ведь предложение с его стороны было немыслимой щедростью. И я, прикусив язык, чуть тише добавила: — Я не могу назвать вам школу, в которой учусь, а ещё вы меня очень сильно подставите своим интересом. Но до конца лета я готова помогать вам всем, чем смогу.              Профессор Беннет особенно долго задержался на мне взглядом, будто бы ему принесли в клетке неизвестного науке зверька. Никто вокруг не смел пошевелиться, даже больные затихли и ждали исход словесной дуэли. И наконец пожилой хирург скомандовал:              — Сестра Риверс, с сегодняшнего дня сестра Кларк принимается на должность штатной медсестры к нам в госпиталь с окладом триста пятнадцать фунтов стерлингов.              Я нахмурила лицо, так как еле научилась за год ориентироваться в галеонах и сиклях, а мне снова предложили выучить новую систему денежного измерения. И профессор Беннет усмехнулся:              — Это кажется вам мало, сестра Кларк?              «Я в душе не ебу, сколько это, — огрызнулась я про себя, держа спину ровно. — Неужели нельзя сразу переводить всё в рубли, чтобы было понятно?» Однако вслух дерзить не стала, так как в деньгах особо не нуждалась, и с лёгкой улыбкой кивнула.              — Мне кажется это достаточным, профессор Беннет. Спасибо.              — Про… профессор, но сестра… Кларк даже не сдала экзамен младшей медсестры! — встряла Риверс, только вот Беннет посмотрел на неё сверху вниз и чётко проговорил:              — Сестра Кларк только что сдала необходимый экзамен лично мне, так что позаботьтесь о необходимых документах. И теперь эта и соседняя палаты — ваши, я лично буду следить за состоянием дел. И… приведите в порядок этого больного.              Задачи были вполне чётко сформулированы и для меня, и для Риверс, и если последняя пыталась сопротивляться, то я лишь быстро посмотрела на культю, думая, как бы побыстрее привести её в порядок, раз мне выпала такая возможность. А сам больной вдруг закричал:              — Нет, ни за что! Ты опять будешь на живую резать плоть!              Беннет искоса на меня посмотрел, не успев сделать и шага от кровати больного, но я лишь устало вздохнула.              — Здесь живого уже не осталось, так что и болеть нечему. Хотя… если ты вдобавок к ноге готов перенести на тот свет к своим друзьям всё остальное, то я сопротивляться не буду. И так дел по горло.              Взяв стопку постельного белья, я хотела раздать их тем самым младшим сёстрам, кто ещё остался к концу недели, как мой пациент закричал:              — Ладно-ладно, я согласен! Делай всё, что посчитаешь нужным!              Я довольно усмехнулась, так как информированное добровольное согласие было получено, причём весьма быстро, а со стороны нашего начальника послышался хриплый смех.              — Кажется, в этом году здесь будет хоть что-то интересное!..              — Немыслимо общаться с солдатами в таком тоне! — процедила Риверс, чуть придя в себя, и Беннет ответил за меня:              — Может быть. Зато у сестры Кларк врождённый дар убеждения, который неплохо экономит время, и я не могу запретить ей им пользоваться. За работу, леди и джентльмены.       

***

      С началом моего официального трудоустройства я почти перестала появляться в съёмной комнате. Пожалуй, я приходила туда ночевать раз или два на неделе и один день отоспаться в качестве выходного, чтобы показать этим хозяину паба, что всё ещё жива, а всё остальное время проводила в госпитале. Рук очень сильно не хватало, а работы было море, так что вскоре я прониклась решением Беннета облегчить себе жизнь и взять меня на работу. И всеми силами пыталась показать, что он не зря принял именно такое решение.              Гнойные раны, выпавшие внутренности, гниющая плоть… это был самый обычный госпиталь, куда привозили самых обычных раненых солдат с передовой, и все сотрудники, так или иначе, проходили проверку на брезгливость и стрессоустойчивость. И те, кто не обладал такими качествами, долго не задерживались, ведь приходилось копаться во всех биологических жидкостях, что могли быть в человеке, а ещё смотреть, как люди планомерно угасали от осложнений. Смерть и боль были постоянными спутниками абсолютно всех сотрудников госпиталя святого Томаса, куда я случайно забрела и пропала.              Я настолько погрузилась в работу, что совсем забыла и про Хогвартс, и про Тома, и даже про себя. Мысли были только о пациентах, о тех, кто мог выжить благодаря моим усилиям, и примерно на второй неделе существования в подобном режиме пошли первые звоночки, что так тоже было продолжать нельзя.              Острая, словно кинжал, боль вверху живота. Меня согнуло пополам прямо посреди палаты, и те больные, что были в сознании, даже дёрнулись, испугавшись, что я упаду в обморок. Но я быстро обуздала чувства и осторожно покинула палату, чтобы моих мучений никто не видел, а затем поползла в процедурку искать лекарство. Только вот рассчитывать на что-то действенное не приходилось.              Госпиталь был напичкан обезболивающими, среди которых преобладал морфин и эфир. Конечно, они не устраняли причину боли, но помогали пережить её, а кому-то скрасить последние часы агонии. И я, прикинув, что из-за хронического стресса и скудного и нерегулярного питания могла заработать себе махровый гастрит, от которого и появилась острая боль в животе, быстро схватила флакон с морфином, капнула несколько капель на язык, пообещав, что приведу в порядок питание, и больше мне на такие уловки идти не придётся, и, придя в себя, пошла дальше заниматься делами. Мне действительно стало намного легче, чем было, а ещё голова как-то прочистилась, и чувство лёгкой эйфории позволяло делать намного больше дел, чем я делала обычно. А значит, я могла принести ещё больше пользы, хоть чуть-чуть очистив руки от крови, в которой успела запачкать себя за год рядом с Томом.              Морфия было настолько много, почти в каждой перевязочной, что никто и не замечал, как он стал по каплям оседать во мне. А я с каждым днём всё больше нуждалась в… лекарстве, благодаря которому могла чувствовать себя живым человеком. И благодаря которому в редкие часы отдыха меня накрывали волшебные воспоминания.              Мы бежали по лесу, две неуловимые тени, которых никто и никогда не поймает. Том как всегда прокладывал дорогу сквозь весенний лес, а я бежала следом, доверившись лидеру. Все опасности остались позади, во всём этом блядском мире остались только он и я.              Я чуть отвлеклась на сову в дупле, которая только-только проснулась и выглянула наружу, как чёрный волк впереди пропал. Остановившись на месте, я замерла и прислушалась к каждому шороху вокруг, и вдруг огромная тень выскочила из-за деревьев, бросилась на меня и повалила на бок.              Через мгновение мы стали людьми. Том прижал мои руки к мягкой земле, хотя я нисколько не сопротивлялась, а затем жадно коснулся губами моих губ. Ему всегда было мало, с каждым поцелуем он требовал всё больше и больше, а огонь между нами сжигал всё вокруг, включая нас двоих. Холодные пальцы до боли сжимали мои запястья, впечатывая в землю и не давая коснуться холодной кожи, которая горела, как и моя. Когда мы оставались одни, то он ничего не говорил, ни единого слова… лишь утробно рычал, словно настоящий зверь, и не давал мне и шанса вырваться из своих лап. А я выбираться и не собиралась. И мы растворялись в вечности леса, звёздного неба и тишины.              Глубоко погрузившись в наркотический сон, я не сразу сообразила, что вместо леса находилась на грязном чердаке, куда иногда сбегала, чтобы перевести дыхание и побыть одной. А в последнее время и для того, чтобы без опаски принять лекарство и немного побыть в иллюзиях. Мои запястья, которые вот только что сжимали холодные сильные пальцы, в реальности ничего не ограничивало. А от мысли, что после убийства Миртл и предательства Тома подобный сон никогда больше не повторится в реальности, я согнулась пополам и завыла от боли.              Том словно яд проник в меня за этот год, буквально в каждую клеточку тела, и меня ломало от одной мысли, что его не было рядом… и так же точно ломало, когда он рядом был, ведь он сам вогнал в меня нож по самую рукоятку, вполне отдавая себе отчёт в том, что делал. От мысли, что я была лишь шестерёнкой, одной из многих, которыми он умело пользовался в своих целях, стало ещё больнее. Но едва я снова проглочу морфий, чтобы облегчить эту самую боль, как он тотчас окажется со мной рядом… он был везде, если не в реальности, то в голове, и я не могла от него избавиться, как будто мне нужно было избавиться от части себя. И от мысли о невероятно крепкой зависимости, намного сильнее наркотической, я завыла ещё сильнее, благо что вокруг никого не было.              Воскресенье, у меня был выходной. Но я как обычно заработалась до утра, а затем пошла на чердак с дозой морфия, чтобы немного привести себя в порядок. Только вот получилось не очень, и я от зрелища самых сокровенных фантазий была разбита на тысячи осколков, и каждый из этих осколков впивался в кожу, заставляя её кровоточить. Меня всю выворачивало наизнанку от боли, и я не могла избавиться от её причины, ведь эта была причина, по которой я дышала. Если Том исчезнет из моей жизни, то я перестану сразу дышать… а пока он в ней был, то продолжал мной пользоваться так, как ему будет угодно, и ничего я с этим сделать была не в силах.              Задыхаясь от боли, я прижала левую ладонь ко рту, и глаза зацепились за чёрные чернила на коже предплечья. Наш знак. Его знак. Он специально пометил всех своих самых преданных марионеток, и никто из нас, марионеток, был в тот момент не против. Эта связь, само её наличие выжигало внутри всё, что только было во мне человеческого… И раз уж даже в наркотических снах я не могла от неё избавиться, значит, морфий должен был помочь мне избавиться от неё в реальности. Хотя бы попытаться.              После бессонной ночи я плохо себе представляла, чего хочу добиться в итоге. И как я уже говорила, Том настолько глубоко проник в меня, что мне пришлось бы оторвать себе руку, чтобы избавиться от метки. В общем-то, похоже, именно этим, то есть членовредительством, я и собралась заняться, когда вылезла из своего логова за подручными средствами, а после вернулась на чердак.              Солнце только-только начало сходить с зенита, но мне уже было плохо. Рвало на части… изнутри, а руки дрожали от страха. И я села на пол чердака, прижавшись к стене, и поставила рядом с собой две бутыли, которые стащила из процедурной.              Чуть придя в себя, я набрала шприцем немного из первой и капнула в рот сладкий яд морфия. И, когда чувства достаточно притупились, и стало всё равно, я взяла в правую руку вторую бутыль, уже без дрожи, а на левой обнажила предплечье, где чернела змея, вылезавшая из черепа. И кислота, соприкоснувшись с кожей, смывала всё на своём пути: и кожу, и воспоминания…              

***

      Боль перешла в шок, и я потеряла сознание, выпав из реальности. А когда открыла глаза, то уже не могла чётко понять, была ли вокруг суровая действительность или очередной наркотический бред. Мне было всё равно, ведь рядом каким-то чудом оказался Он.              — Что ты творишь?.. — зло прошипел Том, схватив меня за правую руку, однако я, наверное, чуть превысила привычную дозу, а потому совсем не почувствовала боли. Она была где-то за гранью. А Том, оценив моё не совсем вменяемое состояние, вдруг упал рядом на деревянный пол, прижал меня к себе, остервенело, как никогда прежде, и горячо прошептал: — Если я скажу тебе, что в начале лета необдуманно, совершенно безрассудно пошёл ва-банк и проиграл всё, что мне было дорого… ты мне поверишь?..              Я в ответ покачала головой, так как сомневалась даже в реальности происходящего, и по щеке скатилась одинокая слеза… морфий отступал, и левую руку начало жечь, а видение совсем скоро исчезнет. Том, заметив слёзы на моём лице, принялся целовать мои глаза, лишь бы убрать с ресниц солёную воду, а я тем временем завыла, как раненый зверь.              — Зачем ты это сделала? — хрипло выдохнул он, а затем закатал рукав белоснежной рубашки, продемонстрировав кровоточащую язву в том месте, где была метка.              Том поднёс свою руку ко мне, и я краем сознания отметила, что следы от кислоты на наших руках были абсолютно одинаковы. Так вот он зачем примчался сюда… облегчить свою боль… Это было так похоже на его привычный холодный расчёт, что я усмехнулась, а после сморщилась от всё нарастающей боли.              — Я заслужил это, ты меня слышишь? — процедил он, заметив, что я снова проваливалась в небытие. И я с трудом сфокусировала на нём взгляд. А Том обхватил холодными пальцами моё лицо и, глядя мне в глаза, проговорил: — Я раскаиваюсь! Я заслужил! Но я не смогу заживить только твою рану, оставив свою руку гнить… мне нужно уйти за лекарством, а ты… ты побудь здесь и не натвори новых глупостей, ладно?              — Боль… но… — хрипло прошептала я одними губами, ведь тело начинало гореть. Том сразу же обернулся в поисках того, чем можно было бы снять боль, и я сама подсказала ему ответ, посмотрев на бутыль с морфием.              — Ты… ты приняла его только затем, чтобы сжечь метку? — дрожащим голосом спросил он, прочитав название на этикетке, и я слабо кивнула. — Я дам тебе немного, но… больше не смей трогать эту отраву, ясно?..              Я снова кивнула, готовая сказать и пообещать что угодно, лишь бы получить в итоге ту самую отраву. И Том набрал немного морфия в шприц и дал мне выпить… и я снова упала в темноту, в которой было удивительно хорошо.              

***

      Мой единственный выходной смыла волна наркотического сна, а когда я пришла в себя, то уже была ночь новых рабочих суток. На чердаке никого, кроме меня, не было, как не было и бутылей с кислотой и морфием, а моя рука была надёжно перевязана бинтами, смоченными в тягучей мази. На секунду перед глазами всплыл Том с перекошенным от ужаса лицом, который просил прощения и пытался привести меня в чувство, но я быстро прогнала эту фальшь прочь, решив, что сама залечила себе руку, а после благополучно об этом забыла и снова заснула. Да, по-другому и быть не могло. Благо что боли в руке не было вовсе, и, несмотря на повязку, я могла по-прежнему шевелиться и делать дела. А продолжительный сон почти на сутки подарил мне какое-то подобие бодрости, так что я отряхнула одежду и пошла вниз, к своим пациентам, стараясь не обращать внимания на поводок на шее, конец которого был в руках Тома… и морфия.              Новый день, новые дела, новые больные, новые проблемы. Суета снова подхватила меня, как порыв ветра, а повязка на руке была напоминанием о том, что членовредительство — это вред в первую очередь самой себе, а уже во вторую другим. Здесь же, в госпитале, среди раненых и отчаявшихся солдат, видевших ужасы войны, я чувствовала себя… нужной. Полезной. В моей помощи нуждались люди, и пока это было так, я держала спину ровно и продолжала шевелиться, лишь глубокой ночью позволяя себе поддаться слабости и окунуться с головой в мечты, где у нас с Томом всё было по-прежнему хорошо. А метка, постепенно вылезшая поверх обожжённой кислотой кожи, служила напоминанием, что мы дышали одним и тем же воздухом и были связаны по рукам и ногам одними и теми же цепями.              

***

      — …Третьего же брата искала Смерть много лет, да так и не нашла. А когда младший брат состарился, то сам снял мантию-невидимку и отдал её своему сыну. Встретил он Смерть как давнего друга и своей охотой с нею пошёл, и как равные ушли они из этого мира.              Я закончила читать сказку, и хотя она была совсем небольшой, однако всё равно умудрилась устать. Мой младший брат, которому недавно исполнилось восемь, сидел у моей кровати и жадно слушал любимую историю, будто бы он слышал её первый раз, а не сотый… а когда пришло время уходить из моей комнаты, где я была прикована к кровати болезнью, то он и вовсе тянул время, как мог.              — Неужели можно обмануть даже Смерть? — тихо спросил он, и я слабо улыбнулась детской наивности, плескавшейся в изумительных голубых глазах своего маленького белокурого ангела.              — Раз об этом говорят в легенде, значит, можно…              — А если я найду все три дара и попрошу Смерть не забирать тебя, то она… она пойдёт мне навстречу?              Я снова мягко улыбнулась, однако улыбка плохо скрывала боль. Моя болезнь забирала всё больше сил, и даже родители и младший брат понимали, куда всё идёт. Не то чтобы они опускали руки… отец, как один из влиятельных людей австро-венгерского общества, приглашал к нам в дом множество именитых целителей, однако они все оказались бессильны. И я постепенно, день за днём, угасала на глазах.              — Давай лучше я попробую договориться со Смертью, если она вдруг решит прийти ко мне, чтобы… чтобы… даже там, вместе с ней, я могла приглядывать за тобой? Ну что ты…              Глаза младшего брата закрыла пелена слёз, и я ласково распахнула исхудавшие руки, чтобы ещё раз прижать к сердцу дорогое мне сокровище. И брат упал ко мне в объятия и сам прижался ко мне так сильно, насколько вообще мог.              — Через десять лет наступит новый век… ты его обязательно увидишь, — прошептала я, вытирая с нежной кожи солёную воду, которая никак не хотела заканчиваться. — Двадцатый век… как раз когда тебе исполнится восемнадцать лет… ты будешь старше меня и вступишь в него за нас двоих… и проживёшь его за нас двоих… может быть, ты даже станешь очень известным целителем и когда-нибудь вылечишь другую девочку с такой же болезнью, как у меня… Если бы я не заболела, то сделала бы всё, чтобы стать целителем и лечить людей. Помогать им.              — Ты тоже увидишь новый век, Габи, — всхлипнул он, и я с ласковой улыбкой кивнула, не став спорить. — Тебе до восемнадцати осталось совсем чуть-чуть, четыре года! А потом ещё шесть… и уже новый век! Клянусь тебе, я договорюсь со Смертью, и она даст тебе увидеть его, хотя бы чуть-чуть, хотя бы одним глазком!              — Знаешь, Гел, а у меня от последнего лекарства появились такие странные видения… будто бы я действительно смогла заглянуть в будущее, хотя оно ещё не наступило! — шёпотом поделилась я, и братик распахнул глаза от удивления.              — Раньше у тебя были видения только о прошлом?..              — Да, но вчера я как будто ходила по улице большого незнакомого города, а по дороге ездили странные повозки… без лошадей. Они были похожи на небольшие… капсулы из металла, которые двигались сами по себе, и ими управляли люди: мужчины и женщины. Вокруг был ужасный шум, суета… все были одеты примерно одинаково, даже девушки носили брюки и мужские куртки… А ещё я видела, как кто-то поднёс к уху небольшую металлическую книжку, и оттуда раздался голос…              — А что ты делала в этом городе?              Он немного успокоился от моего тихого голоса и внимательно ловил каждое слово, а я чуть нахмурилась, пытаясь вспомнить странный сон.              — Я… кажется, я куда-то опаздывала. Было темно, я куда-то бежала и разговаривала через ту самую книжку с кем-то… меня кто-то ждал и был недоволен, что я опаздывала. И я бежала по улице, вокруг сверкало множество ярких огней… я выскочила на дорогу и не заметила, как на меня мчалась одна из странных капсул… и я… я проснулась. А потом ко мне пришёл ты.              Гел расслабился и забрался ко мне на кровать, и я укутала его тёплым пледом, которым укрывала ноги, и продолжила шептать:              — Вся улица была застроена огромными зданиями, высотой с настоящий дворец… и в этих зданиях жили люди. Очень-очень много людей жили в одном месте и бежали по своим делам в разные стороны… а огни вокруг указывали дорогу и людям, и повозкам… совершенно всем.              — У тебя холодные руки, — пробормотал он, когда я в который раз провела пальцами по его лицу, чтобы смахнуть белокурую прядь. И мои губы снова дрогнули в улыбке, ведь я понимала, откуда был этот самый холод в руках… это остывало моё сердце, оно билось каждый раз всё реже и реже, и тепло уже не доходило ни до рук, ни до ног.              — Зато у тебя они самые тёплые в мире… и ты можешь согреть меня…              Мы скрестили пальцы рук, и тепло его тела переходило в моё, помогая сердцу ещё немного побыть рядом с близкими людьми. А брат чуть выпрямился и крайне серьёзно заявил:              — Я клянусь тебе, Габриэль, что ты обязательно увидишь двадцатый век… я тебе клянусь, я сделаю всё, чтобы это случилось. Но мы обязательно проживём его вместе…              — Я тебе верю, Геллерт, — со спокойной улыбкой прошептала я, прежде чем провалиться в сон.