Убийцы боли

POV Итан       — Позвони, как доберёшься, — отец стоит спиной к дому, в котором я вырос, и к горлу подкатывает ком. Рассвет едва брезжит — через полтора часа стены начнут окрашиваться в розово-оранжевый. Сначала нежно-персиковый отсвет подберётся к подоконнику, затем лениво вытянется вдоль приоткрытой оконной рамы и, наконец, перепрыгнет на стену. Мальчиком я дожидался этого момента, чтобы схватить старую куртку отца и, всунув ноги в стоптанные «конверсы», кинуться по Четырнадцатой Авеню прямиком к Battery East. Каждый день там толпились десятки таких же восторженных мальчишек — перед школой всем хотелось посмотреть, как знаменитый гигант Голден Гейт превратится из оранжевого в ярко-красный. Теперь же мне предстоит сесть за руль старого «форда» и въехать Красному гиганту прямо в пасть. Трасса шестьдесят шесть такая длинная, что без сомнения доведёт меня до Лос-Анджелеса с его подстриженными под одну гребёнку домами, торчащими небоскрёбами и белозубыми блондинками на велосипедах.       — Обязательно позвоню, — в уголках отцовских глаз залегли глубокие морщины, которые я привык списывать на суровые испытания, выпавшие на его долю. Тридцатилетний Джузеппе, как и многие итальянцы, приехал в Сан-Франциско в начале семидесятых, спасаясь от железной лапы экономического кризиса. Завод Fiat в Турине закрылся навсегда и выплюнул на улицы сотни рабочих: рукастых механиков, толковых инженеров-конструкторов и проектировщиков. Среди них был и мой отец. Моя мать так и не увидела Новой земли — она умерла в родах всего за месяц до предполагаемого отъезда. Америка, сначала обещавшая отцу стабильность и мещанское счастье, теперь маячила впереди огромной глыбой, сулящей только неизвестность. Я, сначала крепко прижатый к отцовской груди, был скоро оставлен на попечение Нэн — чёрной старушки с сухопарыми руками, от которых пахло перечной мятой и молоком. Отец всегда пах машинным маслом и бензином — я хорошо помню жёсткую ткань его рабочего комбинезона с вышитой буквой J на спине. Для своего отца я всегда был как бельмо на глазу. Иногда казалось, что он меня боится — как мы боимся всего нового и чуждого нам. Я и правда имел больше сходства со своей матерью, похожей, по рассказам дальних родственников, на яркий солнечный луч. Угрюмый отец подтверждал эти рассказы своим тяжёлым молчанием и взглядом, полным немого укора. Словно своим появлением я вытолкнул мать из его жизни навсегда и по ошибке остался на Земле её точной копией. Это сходство с годами проявлялось только больше: те же тёмные волосы, те же ореховые глаза, та же оливковая кожа. Даже россыпь родинок на щеке и то передалась мне с издевательской точностью. Рассказы и воспоминания всегда служили для меня единственной связью с ней. Словно через старые фотографии я мог дотронуться до её кожи и волос, ощутить дыхание. Старые снимки позволяли мне посмотреть на неё, но не хранили настоящих историй: какую еду и какое вино она предпочитала, занималась ли рукоделием, как оказалась в Турине и познакомилась с отцом. Он не любил говорить о матери — после переезда стал ещё более закрытым, чем раньше, и я наблюдал за ним словно через стекло, вынужденный подстраиваться под частые смены настроения. Больше всего я любил, когда отец был весел — мы выезжали за город и, расстелив на земле старое лоскутное одеяло, устраивали настоящие итальянские пиршества: чёрные помидоры, чиабатта, моцарелла и копчёное масло с видом на парк Голден Гейт. Такие моменты я бережно хранил в памяти, потому что чаще всего отец был холоден и неласков. Попасть под горячую руку было раз плюнуть: несколько раз получив ремня, я накрепко выучил урок и в дальнейшем уже по привычке предугадывал приближающуюся грозу.       — Ты не виноват, бамбино, — говорила Нэн, когда я забирался к ней на колени в слезах после очередной унизительной трёпки. Часто мы ужинали только вдвоём — отец редко бывал дома, стараясь заработать денег. После нехитрой трапезы она каждый вечер укладывала меня в постель и рассказывала убаюкивающие африканские сказки: о султане Маджинун, о Шайтане, о Ухлаканьяне. Мне только-только исполнилось десять, когда Нэн умерла. Нэн умерла, оставив меня с отцом и его молчанием, от которого я убегал и прятался на Голден Хайтс. Он так и не смог до конца прижиться в Ричмонде, и всё равно остался настоящим итальянцем: слишком гостеприимным, слишком прямодушным. Все соседи любили его за золотые руки, которые так ценились среди местных, но, несмотря на это, за своего не принимали. Отцу было сложно переломить старые привычки, чтобы взамен приобрести новые. Я же изо всех сил старался стать здесь своим, не гнушаясь происходящих изменений, и это желание, казалось, особенно бесило отца. С лёгкой руки одноклассников я превратился из Этана в Итана — весёлое «И» звенело как бубенчик, когда мои друзья пересекали лужайку перед нашим домом и барабанили в дверь кулаками, призывая к игре.       — Этан, это к тебе, — кричал отец, особенно сильно налегая на «Э». Со временем неприязнь распространилась не только на мою наружность, но и на всё, чем я увлекался. В шестнадцать он отказывался понимать мои «растаманские» косички с вплетёнными цветами, а я — его амбициозные чертежи. Мне было хорошо известно, как отец мечтал вернуться к работе конструктора, а вместо этого целыми днями торчал в гараже и чинил тачки заезжих «рэднеков». Однако, американская предприимчивость была ему абсолютно чужда, и со временем все старые проекты были забыты. Вечера я обычно проводил в Кастро: гей-районе Сан-Франциско, где в воздухе постоянно пахло травой, а дома были увешаны радужными флагами. Моя ориентация тоже не способствовала налаживанию семейных связей: отец старался лишний раз не касаться этой темы, дабы не обострять. Казалось, он до смерти боялся, что я превращусь в одного из «кастро клонов», облачённых в широкие рабочие джинсы, безразмерные куртки и клетчатые рубашки. Отец боялся зря — в Кастро я приходил не за случайными интрижками, а за принятием, которого так недоставало дома. Ни к чему не обязывающее общение свело меня с Джеком, коренным американцем и сыном деспотичной матери-одиночки. Мы хорошо понимали друг друга во всём, что касалось отсутствующей семейной идиллии, и оба мечтали о скорых переменах, которые, как мы надеялись, случатся сами собой. С Джеком мы создали что-то вроде своей собственной семьи, только без ледяного молчания, которое пугало меня с детства, и без зубодробительных скандалов, от которых у Джека начался нервный тик. Оставаясь один, я часами слонялся по Аламо, задирая голову к нежно-розовым, белым и зелёным крышам; часто приходил домой затемно. Хиппи были забыты: я расплёл косы и сменил сандалии на тяжёлые шнурованные ботинки. Внутри же всё осталось точно так же: я по-прежнему бесконечно варился во всепоглощающем, иррациональном чувстве вины. Тогда мне казалось, что наша жизнь сложилась бы по-другому, будь мама жива. Чтобы искупить эту страшную вину перед отцом, после окончания школы я несколько лет помогал ему в гараже, тайно ненавидя радужные разводы бензина и липкие пятна машинной смазки, остававшиеся на одежде. Вместе мы стали зарабатывать больше, и даже смогли открыть совсем небольшую мастерскую — ярко-зелёная буква «Т» жизнерадостно горела на дешёвенькой вывеске, призывая автомобилистов. Моя глупая самоотверженность, казалось, немного поправила не только наше финансовое положение, но и отношения внутри семьи. От айсбергов в голубых глазах отца остались только колкие льдинки, когда я появился на нашей крошечной кухне и заявил, что хочу закончить Полицейскую академию.       — Давно пора, — проворчал он, когда я с надеждой заглянул в его лицо, — Уважаемая профессия. А я уж в мастерской как-нибудь сам управлюсь.       — Осталась самая малость, — усмехнулся я, отпивая остывший кофе из кружки с отколотым краем, — Десять тысяч долларов.       — Что? — глаза отца за полукруглыми стёклами очков недоуменно поблёскивают, что вызывает у меня приступ беззвучного смеха. Десять тысяч долларов отделяли меня от искупления — такого необходимого, чтобы наконец зажить нормальной жизнью. Помощь пришла, откуда не ждали — наша соседка Джесс Уиллоу, улыбчивая южанка лет сорока, вручила мне рекламный проспект: ярко-красные буквы многообещающе возвышались над «простынёй» текста и гласили: Стипендия Гарольда Джонсона       — Ты толковый парнишка, — улыбнулась Уиллоу и снова склонилась над своей газонокосилкой, — Попробуй, вдруг получится. Всё действительно получилось, и зимой восемьдесят девятого, на свой двадцатый день рождения, я получил самый желанный подарок — кипенно-белый конверт с информацией о финансировании. Пять тысяч долларов были у меня в кармане. Остаток я зарабатывал следующие полтора года, помогая отцу в мастерской и по выходным вкалывая в местной пиццерии в Кастро. Все мои школьные друзья давно разъехались по колледжам, и каждое утро смотря на потерявшийся в дымке Голден Гейт, я надеялся когда-то перебраться через него и оказаться на том берегу, в сердце Голливуда. Однако моё желание исполнилось совсем не так, как я планировал. За годом учёбы в Академии последовал выпускной экзамен, а за ним — экзамен штата. Сдав его, я быстро стал винтиком системы, получив в своё распоряжение тёмно-синюю форму патрульного и старенький «шевроле». Без этой инициации путь в полицию был закрыт. Год в патруле тянулся особенно медленно — целыми днями я колесил по улицам Сан-Франциско: с утра по району Лоуэр Хэйт, мимо «разукрашенных леди». В обед — по Фелл стрит и Масоник Авеню. После ужина и до полуночи — по длиннющей Калифорния стрит. Отец был невероятно доволен и горд, и это немного скрашивало мои скитания. Город, который с самого детства был мне другом, вдруг превратился в чёртов зеленеющий лабиринт. Иногда эта монотонность доводила меня до такого отчаяния, что я мечтал броситься в залив Сан-Франциско и всплыть брюхом кверху где-нибудь у Аламеда Бич. Также младшим офицерам полагалось выполнять бесконечные поручения старших по званию. В участок я приезжал, нагруженный белыми стаканами Старбакс и пончиками Криспи Крем. На следующий день всё начиналось сначала: кофе, пончики, патрулирование. Спасла меня, сама того не ведая, розыскная овчарка Ада. В короткие перерывы на обед я часто тренировал её под чётким руководством Билла Конрада, нашего кинолога. У Ады почти не было опыта (совсем как у меня), и начав с самых простых команд, через некоторое время я достиг небольших успехов. Новость об этом быстро разлетелась по управлению, и уже через несколько месяцев я был приглашён на «ковёр» к Ронни. Это имя вызывало священный трепет среди новичков — о назначениях, которые он делал, ходили легенды. Попав за стеклянную дверь с табличкой «Рональд Милгрэм», вчерашний студент Академии легко мог угодить в любой конец страны: от солнечного Малибу до Аппалачи.       — Наслышан о твоём прогрессе, Торкио, — Рон усмехается в усы и делает огромный глоток из синей чашки с надписью SFPD, — Достало числиться в патрульных, да?       — Нет, сэр, — Милгрэму никак нельзя узнать о том, что сладкий запах теста для пончиков снится мне в страшных снах уже полтора года.       — Да брось! — громогласный смех вырывается на волю и, не найдя выхода, повисает в воздухе, — Я в молодости ужас как не любил чёртово патрулирование. Таскаешься по улицам как неприкаянный в любую погоду, толком ничего не ешь, не спишь… Видимо, нюх, натренированный за годы работы в полиции, не обманул Милгрэма и в этот раз: он быстро смекнул, куда применить мои таланты и заодно залатать кадровую дыру. По его милости я сегодня пересеку Голден Гейт и, как залётный десант, приземлюсь в LAPD.       — Ребята сбиваются с ног, — глубокомысленно тянет Ронни, продолжая прихлёбывать странного вида жижу из своей кружки, — кажись, в ЛА кто-то развернул целую сеть, мать её. Реализуют наркоту по всему городу, а денежки отмывают в Богом забытых забегаловках в Скид Роу. Нашим молодцам бы пригодился такой толковый кадр. Увидев на моём лице некоторое замешательство, Милгрэм немедленно замахал руками:       — Думаешь, тебя бросят в самое пекло?! Нет, приятель. Тебе, конечно же, найдут напарника. Мне обещали кого-то очень толкового, с опытом в такой работёнке. To protect and to serve, помнишь?       — Так точно, сэр. Чемодан, который я, кряхтя и отдуваясь, затаскиваю в багажник «форда», кажется, хранит всю мою прежнюю жизнь. Всё накопившееся барахло венчает рамка со старой чёрно-белой фотографией родителей. Отец вдруг становится без нужды суетливым и мельтешит перед глазами, вызывая приступ то ли глухого раздражения, то ли сожаления об упущенных возможностях и разорванных связях. Садясь в машину, я опускаю стекло, чтобы в последний раз сжать его большую ладонь, так похожую на мою собственную.       — Береги себя, Этан, — солнечный свет, по-утреннему зыбкий, красиво оттеняет его фигуру — всё ещё крепкую и статную. Возраст выдает разве что паутинка глубоких морщин, которая за годы растянулась из уголков глаз до самых висков да седина, тронувшая виски.       — Ты тоже… папа, — эти четыре буквы заставляют застрявший в горле ком вырасти до исполинских размеров. Сглотнуть его и не разрыдаться стоит мне невероятных усилий. Увы, времена, когда я мог прижаться к отцовской груди в поисках защиты, закончились в день моего рождения. Ещё долго я вижу его силуэт в зеркале заднего вида. Я смотрю на него, не отрываясь, пока отец не превращается в крохотную точку и не исчезает совсем. Впереди, стремительно увеличиваясь в размерах, вырастает Голден Гейт, и я тайно надеюсь, что мой отъезд понемногу ослабит тугой узел в отцовской груди. Я, живое напоминание о самом большом несчастье в его жизни, просто испарюсь без следа. Стрелка часов близится к десяти, и мост уже превратился из оранжевого в красный. Глубоко вздохнув, я устремляю глаза вперёд и жму на газ — от Лос-Анджелеса меня отделяют шесть часов пути.