Дурное воспитание

— Да отпусти уже, дура! Агата увернулась из рук горничной и побежала в дальнее крыло особняка, на ходу выдергивая из волос дурацкие пышные банты. Нужно было торопиться. Лестница в самом конце коридора вела к кладовым, и Агата бросилась к ним, едва разминулась с толстенной поварихой, отпихнула мальчишку, ответственного за чистку серебра, и рванула на себя неприметную дверцу. За ней скрывался совсем уже узенький коридор, ведущий к погребам, и Агата решительно устремилась туда. За вонючими винными бочками было тесно и пыльно, но Агату это ни капельки не смутило. Она забралась по полкам до самого потолка, открыла люк и просочилась в него, оказавшись на конюшне. Успела. — Панталоны надо снять. Грубый голос доносился откуда-то из противоположного конца конюшни, и Агата двинулась на звук, по пути раздавая кусочки сахара лошадям, гладя бархатистые морды и прижимая палец к губам. Лошади кивали приветственно, фыркали, но не выдавали свою гостью. Агата добралась до крайнего стойла и прошмыгнула за перегородку, села на солому и прильнула к щели меж досок. Занимавшая стойло кобыла Снежинка тихонько засопела, и Агата молча указала рукой в сторону готовящегося зрелища. Гувернантка грустно вышагнула из своих панталон и повесила их на одно из старых седел. Вислоусый конюх деловито кивнул: — Вот так, девонька, а теперь иди к колесу. Агата прыснула в кулак. Очень уж нелепо было слышать, как громадную тетку зовут девонькой. Гувернантке весело не было. Она опустила голову и подошла к прислоненному к стене колесу, которое всегда поражало Агату своими размерами. Это ж какая должна быть карета, если колесо выше человеческого роста? — Ноги шире, — скомандовал конюх, когда гувернантка прильнула к колесу и ухватилась за него поднятыми руками. Гувернантка чуть раздвинула ноги, но конюху этого показалось мало, и он грубо распинал их сапогом. Агата восхищенно ахнула. Так ее, подлую! Конюх тем временем закрепил гувернанткины ноги и руки ремнями и жестом фокусника поднял подол ее платья, обнажая мощные ягодицы. — Да тут пороть и пороть, — с уважением присвистнул он, пришпиливая подвернутый подол к вороту платья. — Сколько велено? — Не знаю, — угрюмо отозвалась гувернантка. — Эмиль! Эмиль! — во всю глотку завопил конюх и продолжал уже тише, когда на его зов явился растрепанный конопатый мальчишка: — Иди узнай, сколько розог выдать гувернантке. — Слушаюсь! — бодро выкрикнул мальчишка и умчался. Конюх прошелся туда-сюда по конюшне, поправил тюки с сеном, пересчитал мокнущие в бочке розги, перепроверил узлы на ремнях, подложил между гувернанткой и колесом скатанное в валик одеяло, чтобы голый зад выпятился еще сильнее, поцокал языком. Агата ото всех этих приготовлений занервничала. Это что же, всех так секут? Оказаться привязанной к колесу и стоять у всех на виду с голым задом очень не хотелось, особенно если вокруг шастают всякие конопатые Эмили. Эмиль, будто почувствовав интенсивные мысли Агаты, снова влетел в конюшню и объявил: — Сто самых толстых и посолить! — Сделаем, — кивнул конюх. — Принеси соль и пару ведер воды, если надобно будет отливать барышню. Гувернантка испуганно обернулась, и конюх добродушно похлопал ее по заду: — Сделаем в лучшем виде. Он медленно прошелся к бочке, вынул толстую зеленую розгу и помахал ею в воздухе. Агата поежилась от тошнотворного свиста. Эмиль, притащив воду и баночку соли, отошел было к стене и непринужденно заложил руки за спину, но конюх пригрозил, замахнувшись: — А ну-ка брысь, пока и тебя не выпорол, нечего тут глазеть! — Слушаюсь. Эмиль покорно прошагал к стойлам, а потом проворно прошмыгнул к Снежинке и плюхнулся на солому рядом с Агатой. Увидел, как молодая хозяйка округляет глаза, приложил палец к губам и кивнул на щель. Они прильнули к ней вместе и едва успели увидеть, как зеленый прут рассекает воздух и впивается в монументальный зад. Гувернантка издала трубный вой, а конюх удовлетворенно изрек: — Один. Он погладил розгу, размахнулся и ударил снова, заставляя гувернантку взвыть еще громче. — Два. Пышная белая задница вздрагивала, комкалась, покрывалась всё новыми полосами, и гувернантка выла уже безостановочно, ерзая и выпячиваясь. Конюх то и дело менял сторону, чтобы сечь равномерно, но всегда стоял сбоку, будто специально открывая своим зрителям обзор. — Это из-за тебя ее секут? — шепнул Эмиль, и Агата негодующе фыркнула: — Не из-за тебя, а из-за вас! — Простите, юная госпожа, — весело отозвался Эмиль. — Так что? Агата с достоинством отвернулась. Какой мерзкий, несносный мальчишка! — Прикажу — и тебя выпорют, — пообещала она. — А вот этого не надо, пожалуйста. — Эмиль поерзал и приспустил штаны, демонстрируя исполосованный зад. — У меня еще старое не выветрилось. Агата охнула и спросила, совсем позабыв, что Эмиль ей не нравится: — Тебя тоже к колесу привязывают, когда секут? — Нет, это только взрослых, — беспечно махнул рукой Эмиль. — Меня на лавке. А тебя? То есть вас. — Меня никогда не секут, — ответила Агата и поджала губы. — Не мешай, пожалуйста. Она снова прильнула к щели, нашла взглядом лавку, представила, каково лежать на ней — тоже у всех на виду и с голым задом. Нет, это совершенно точно не годится. — Сорок девять, — продолжал между тем конюх. — Пятьдесят. Так, девонька, ты пока отдохни, а я вычищу Снежинку, ее велено седлать для старшей госпожи. Эмиль с Агатой испуганно переглянулись. — Туда! — шепнул Эмиль, указывая на отстающую доску в самом низу задней стенки. И тут же над их головами зловеще пророкотало: — Та-а-ак!