Дурное воспитание

Увидев, как конюх поднимает Эмиля за ухо, Агата резво встала на ноги, с достоинством отряхнулась и вопросила: — Что вы себе позволяете? — Прошу прощения, юная госпожа, — сказал конюх и угодливо поклонился, при этом изо всех сил выкрутив изрядно покрасневшее ухо Эмиля. — Как неловко, ежели б я знал, что вы тут… Прошу вас, закройте глазки. — Я хочу посмотреть, — объявила Агата и вышла из стойла. — Ну, ты у меня попляшешь, — зашипела гувернантка, ерзая под пристальным взглядом воспитанницы. — Юная госпожа, — начал было конюх. — Я хочу посмотреть, как ее секут, — объявила Агата. — В конце концов, это моя гувернантка. — Но что же скажет ваш папенька? — пробормотал конюх. — Что приказы господ надо выполнять? — скучающе предположила Агата и присела на грубо сколоченный табурет, предварительно отряхнув его от воображаемой пыли. — Ну, так-то оно так, — кивнул конюх и свободной рукой подергал себя за ус. — Ты разве забыл, как уволили ту дуру, которая запретила мне кататься по перилам? — спросила Агата, расправляя оборки на платье. — И того непроходимого тупицу, который не дал мне разжечь огонь в оранжерее. И того напыщенного осла, который запретил кидаться книгами. И… — Ладно, юная госпожа, пусть меня лучше высекут за то, что вашим глазкам открылось такое зрелище, чем уволят за невыполнение ваших приказов. Агата фыркнула и сложила руки на коленях, приготовившись смотреть. — Тебя высекут! — пообещала гувернантка, не уточнив, к кому именно обращается. — Уж я прослежу! — Кстати, а кто тебя сечет? — осведомилась Агата, оборачиваясь к конюху. — Садовник, госпожа. — А, понятно, — протянула Агата. На самом деле она хотела бы спросить, случалось ли конюху сечь кого-то из господ, но это оказалось неожиданно стыдно. Да и отец говорил, что сам это сделает, и гувернантке запретил… Нет, не может быть, чтобы нежную маленькую Агату привязали к колесу или к лавке и секли на конюшне. Если до порки и дойдет (а Агата надеялась, что у папеньки не поднимется рука), то всё случится за закрытой дверью детской или кабинета, и уж при этом никакой публики точно не будет. — Встань в угол, — велел конюх и отшвырнул Эмиля к стене. Мальчишка противно захныкал, потирая ухо, и Агата фыркнула: подумаешь, нежности! — Ты и его высечешь? — спросила она у конюха. — Разумеется, моя юная госпожа, — ответил тот. — Сразу после того, как вычищу Снежинку. — На это я тоже хочу посмотреть, — объявила Агата. Эмиль бросил на нее полный возмущения взгляд и тут же снова отвернулся к стенке. — Не думаю, что это достойное зрелище, — нерешительно сказал конюх, беря свежую розгу. — А ты не думай, — посоветовала Агата. — Ты исполняй. И Снежинку вычисти сейчас, как и обещал. — Но… — Выполняй. — Ах ты маленькая гадина, — возмутилась гувернантка. — Вот погоди, я доложу твоему отцу! — Сначала ты получишь свои розги, — ответила Агата и аккуратно поправила растрепанную прическу. Конюх старательно вычистил Снежинку, то и дело оглядываясь на свою юную гостью, и наконец доложил: — Всё готово, госпожа. Разрешите продолжать порку? — Продолжай, — благосклонно кивнула Агата. Гувернантка уже вся извелась в ожидании и почти радостно подставила зад, услышав свист розги. Правда, последовавший за свистом вопль был полон боли и ярости. — Пятьдесят один, — объявила Агата и изящно похлопала в ладоши. — Да я тебя! Маленькая… А-а-а-а! — взвыла гувернантка. — Пятьдесят два, — удовлетворенно кивнула Агата.