Дурное воспитание

— Сто, — важно изрекла Агата, и гувернантка обмякла, повисла на колесе, мелко-мелко подрагивая распухшими, иссеченными ягодицами. — А как солят? — А вот так, госпожа. Конюх подошел к бочке, в которой еще оставалось предостаточно розог, обмакнул в воду тряпицу, обтер ею гувернанткин зад, старательно массируя, чтобы кровь проступила во всех просечках, потом высыпал на ладонь крупной соли из банки и принялся ее втирать, всё так же грубо разминая ягодицы. — Надобно хорошенько размять, чтобы соль принялась, — пояснил он. Гувернантка очнулась, заорала, еще сильнее подрагивая задом, рубцы на котором проступили отчетливее. — Терпи, девонька, — строго велел конюх. — А когда ты ее отвяжешь? — спросила Агата, прикидывая в уме расстояние и способность гувернантки бегать после такого наказания. — А вот как просолю три раза по мокрому, — добродушно откликнулся конюх. — Заодно вон с этим разберусь. Эмиль вздрогнул и низко-низко опустил голову. В Агате зашевелились противоречивые чувства. С одной стороны, ужасно хотелось посмотреть, как дерзкого мальчишку секут, а с другой… — Его не солить, — распорядилась Агата. Конюх почему-то усмехнулся и кивнул: — Как скажете, госпожа. Агата надменно задрала подбородок. — Ну же, Эмиль, — сказал конюх. Эмиль оглянулся на Агату, потом — на конюха. — Ну же, — повторил тот. Эмиль с явной неохотой распустил завязки штанов, засопел, оглянулся через плечо. — Ну же, — сказала Агата, старательно подражая интонациям конюха. Эмиль вышагнул из штанов и подштанников, смущенно потянул вниз подол рубахи. — Укладывайся, — велел конюх, перебирая висящие на стене уздечки, подпруги и стремена. Эмиль бросил еще один взгляд на Агату и лег на лавку. Агата украдкой придвинула поближе свой табурет. — Ишь, прикрылся, — хмыкнул конюх, рывком задирая рубашку Эмиля до самых лопаток. Агата тихонько ойкнула, разглядев россыпь синяков и рубцов разной степени свежести. Эмиль до белизны в костяшках ухватился за торец лавки и опустил голову. Ягодицы его беспомощно подрагивали, и от этого внутри у Агаты всё переворачивалось то ли от страха, то ли от предвкушения. Не хотела бы она вот так лежать и ждать, зная, что за поркой наблюдают посторонние! Конюх тем временем снял со стены шлею, отстегнул от нее один из ремешков и вздохнул: — Вон оно как бывает, видишь, Эмиль? — Угу, — без энтузиазма буркнул мальчишка, и Агате совсем расхотелось смотреть, как его будут пороть. — Оно тебе надо было? — продолжал конюх, покачивая ремешком в воздухе. — Так бы убрал навоз, заготовил розги на завтра — и гуляй, а теперь что? — Угу, — снова буркнул Эмиль. — Вот что, — сказал конюх, — раз уж у нас гостит юная госпожа, пусть она и скажет, сколько тебе причитается. Эмиль испуганно обернулся, и Агата поспешила спрятать смятение за надменной гримасой. — Приступай, — велела она. — Я скажу, когда будет довольно. Ремешок со свистом приземлился на полосатый зад, заставив Эмиля дернуться и с шумом всосать в себя воздух. — Еще, — сказала Агата. От второго удара Эмиль подпрыгнул сильнее, и Агата задумчиво изрекла: — Надо подложить под него одеяло, как под гувернантку. — А что, это можно, — кивнул конюх. Он принес самую маленькую попонку, свернул ее и подсунул Эмилю под живот, приподнимая зад. — Так намного лучше, — снисходительно кивнула Агата и придвинула табурет еще ближе. Было что-то завораживающее в подпрыгивающих и стремительно краснеющих ягодицах, в том, как они отчаянно сжимались при каждом ударе, как ерзали и льнули к попоне, стараясь спрятаться от ремешка. Эмиль ни разу не вскрикнул и даже не застонал, и это Агату очень впечатлило. — Смотри, смотри, — сказала вдруг гувернантка, когда Агата мысленно отсчитала Эмилю семнадцатый удар. — Вот так и тебя будут сечь. И даже сильнее! — Довольно! Агата вскочила и топнула ногой. Гувернантка фыркнула, конюх придержал занесенную для восемнадцатого удара руку. — Довольно, — повторила Агата. — Отпусти его и посоли уже эту гадкую старуху, видишь, она просит добавки! Конюх повесил ремешок на гвоздь и помог Эмилю подняться. — Что нужно сказать молодой хозяйке? Эмиль стащил с головы кепку, чудом удержавшуюся на месте во время порки, прижал ее к груди и произнес, смиренно глядя на Агатины розовые туфельки: — Спасибо вам за ваше милосердие, госпожа Агата. Надеюсь, с вами такого никогда не произойдет. — Ах ты паршивец! — взревел конюх и отвесил Эмилю оплеуху. «Я тоже надеюсь», — мрачно подумала Агата.