Дурное воспитание

Агата проснулась в лихорадочно приподнятом настроении. Вчерашняя прогулка оказалась вполне приятной: гувернантка ахала и охала, а Агата украдкой подстегивала ее кобылу и выбирала самые ухабистые и длинные дорожки, растягивая удовольствие. За это подлая гувернантка пыталась запретить сладости, но Агата пригрозила, что наябедничает отцу, и гувернантка сдалась. — Нечего разлеживаться, — сказала гувернантка, входя в комнату. — Сейчас же позавтракаешь, а после тебя ждут танцы, урок музыки, урок чистописания, урок древнегреческого, урок санскрита, урок хороших манер… — Я буду смотреть порку, — объявила Агата. Гувернантка задохнулась от возмущения, заклокотала во всю мощь своей обширной груди и квакнула: — Ах ты маленькая дрянь! — Папа разрешил, — с достоинством добавила Агата, знавшая, что отец с самого утра уехал в министерство и не вернется до ужина. — Он сказал, мне пора учиться ответственности перед прислугой. Гувернантка собрала губы в куриную гузку, понимая, что где-то здесь кроется подвох, но не смея прямо подвергнуть сомнению правдивость слов Агаты. — Так что подай мне мое бархатное платье с золотым шитьем и приготовь удобный стул, веер и скамеечку для ног, пусть их доставят на конюшню, — продолжала Агата. — Я записала твои вчерашние выходки, — мстительно сказала гувернантка, — и сегодня продолжу, учти. — Ну и подумаешь. Меня всё равно не будут сечь на конюшне. Агата приподнялась на подушках, с аппетитом съела свой завтрак и принялась вычесывать длинные золотистые волосы деревянной щеткой. — Кошка скребет на свой хребет, — туманно пробасила гувернантка, впившись взглядом в проворно снующую туда-сюда щетку. — Как это? — нахмурилась Агата. — Так это. Ух, я бы тебя этой щеткой! Агата фыркнула и продолжила причесываться, сжав щетку покрепче. — Ничего, уж мы с тобой накопим, — проворковала гувернантка, выуживая из кармана передника записную книжку. — Когда там папенька тебя собрался сечь, во вторник? — В девять утра, — буркнула Агата. — Я всё-всё запишу, — пообещала гувернантка, что-то уверенно царапая в книжке. — Покажи! — Не покажу. Агата вскочила и подлетела к гувернантке, но та проворно подняла руку, не давая дотянуться до заветной книжицы. — Отдай! Агата топнула ногой, пнула гувернантку по голени и попыталась вскарабкаться по фартуку, но гувернантка ее отшвырнула на кровать. — Ах ты… Падаль! Стервятница! Кокотка! — Ругательства, почерпнутые из самых разных источников, посыпались на ошеломленную гувернантку сплошным потоком. — Ну уж нет, я терпеть не стану, натерпелась! Грубые ручищи бесцеремонно схватили Агату поперек туловища, перекинули через кровать и задрали батистовую ночную рубашку. — Не смей! Папа запретил! — заверещала Агата. — Но он ведь в министерстве, — отозвалась гувернантка, раздергивая нежно-персиковые, расшитые лентами панталоны. — Я ему всё-всё расскажу! Он велит тебя пороть! — надрывалась Агата, отчаянно пытаясь вывернуться, но хватка гувернантки была поистине железной. — Это мы еще посмотрим, что он там велит. Гувернантка порылась в ящике прикроватного столика, одной рукой удерживая Агату на месте, и достала баночку с кремом. — Не хочу! — заорала Агата, мигом сообразив, что в нее будут пихать либо градусник, либо, и того хуже, клизму. — А кто тебя будет спрашивать, дрянная ты девчонка, — отозвалась гувернантка. Она села на кровать, закинула на Агату ногу, чтобы освободить обе руки, раскрыла баночку и принялась грубо втирать крем в обнаженные ягодицы. — Что ты делаешь? Пусти меня немедленно! — потребовала Агата, но мощные пальцы продолжали терзать ее зад, разминая и массируя. — Вот так. А теперь смирно полежи, — сказала наконец гувернантка и закинула на Агату и вторую ногу. — Надеюсь, тебя за это запорют до смерти, — буркнула Агата и всхлипнула от обиды. — А вот теперь, — сказала гувернантка минут через пять, — займемся твоим воспитанием. Она встала, твердо угнездив колено на Агатиной пояснице, одной рукой зажала воспитаннице рот, а в другую взяла ту самую деревянную щетку. Агата замычала, попыталась куснуть, вырваться, хотя бы убрать ото рта руку — не вышло. Щетка сильно, смачно шлепнула, и Агате захотелось умереть. Обжигающая, интенсивная, какая-то очень деревянная боль становилась всё невыносимее, а гувернантка шлепала и шлепала, что-то удовлетворенно приговаривая и зажимая Агате рот. Агата, конечно, брыкалась поначалу, но быстро иссякла, пустила всю энергию на то, чтобы максимально сжимать ягодицы и хватать носом воздух, которого становилось всё меньше. — Ну вот, — объявила наконец гувернантка и ослабила хватку. — Папа тебя убьет, — пообещала Агата, находя слабое утешение в отвращении, с которым гувернантка вытерла руку от ее соплей. — Не убьет, — ухмыльнулась гувернантка, снова втирая в истерзанные ягодицы крем. — У тебя от этой порки ни следа не останется, я обо всём позаботилась. Можешь ябедничать папеньке сколько угодно, он тебе не поверит. Наоборот, поймет, какая ты лгунья, и вообще тебя слушать не станет. — Как это — не останется? — обиженно переспросила Агата, уверенная, что от ее зада остались одни лохмотья. Гувернантка рывком подняла ее на ноги и подвела к зеркалу. Агата задрала рубашку, выгнулась и ахнула, увидев, что ягодицы всего лишь покраснели. — Теперь я тебя хоть каждый день смогу пороть, если не перестанешь меня изводить, — самодовольно ухмыльнулась гувернантка. — Это мы еще посмотрим. Агата медленно подошла к кровати, подобрала щетку и принялась причесываться, украдкой поглядывая на гувернантку в зеркало.