Дурное воспитание

Агата положила на стул вышитую подушечку и чинно уселась, едва заметно поджав губы. — И всё равно, — зашипела гувернантка, — я считаю… — Считать будешь удары по своей заднице, — отозвалась Агата. Гувернантка вся напыжилась, покраснела, но ничего не сказала. Она, разумеется, притащилась за Агатой на конюшню, чтобы всё испортить. Наверное, специально предпочла это прямому запрету, чтобы потом предъявить папеньке свидетелей Агатиного недостойного поведения. Подлая, мерзкая! Агата деликатно откашлялась, обмахнулась веером и обратилась к конюху: — Скажите, любезный, вы собираетесь пороть эту гадкую старуху? Она на всякий случай указала веером на гувернантку, хотя никаких других гадких старух на конюшне не было. Увы, конюх ответил: — Нет, моя юная госпожа, приказа не было. — А если я прикажу? Конюх с сожалением покачал головой: — Приказы касательно гувернантки Агнессы может отдавать только сам господин. — Ах так! Агата с силой захлопнула веер и выпятила нижнюю губу, а гувернантка расплылась в самодовольной ухмылке. — Вы можете приказать выпороть кого-нибудь из мелкой прислуги, юная госпожа, — услужливо предложил конюх. — Всех, кто делает грязную работу, то есть кухонную, садовую, конюшенную прислугу — разумеется, за исключением меня, садовника и кухарки. Да оно вам и не надо. Для развлечения обычно кого порют? Вон их вот. — Он кивнул на сортирующего скребки Эмиля. — Мне надо выпороть гувернантку, — отчеканила Агата. — Ничем не могу помочь, — развел руками конюх, и гувернантка сквозь зубы добавила: — Поняла, дрянь? — Ну, это мы еще посмотрим, — сказала Агата и снова обратила полный снисхождения взгляд на конюха: — Когда уже будет порка? — А вот сейчас, госпожа, прямо сейчас, — засуетился конюх. Он поправил выдвинутую вперед лавку, подергал свисающие с колеса ремни, убедился, что банка с солью на месте, ненадолго вынул из бочки розгу, чтобы взмахнуть ею в воздухе, и кивнул Эмилю: — Открывай. Мальчишка кинулся к двери, распахнул ее и впустил кучку приговоренных. Входили они и так без энтузиазма, а при виде Агаты и гнусной гувернантки и вовсе смутились. — Барышня желает посмотреть порку, — объявил конюх, откашлявшись в усы. — Прошу. Из толпы вытолкнули девчонку примерно Агатиного возраста, зареванную и чумазую. — Давай-давай, — подбодрил ее конюх. — Помнишь, сколько велено? — Пятнадцать, — пискнула девчонка и заревела. Конюх со страдальческим вздохом подошел к ней, поднял под мышки, уложил на лавку, задрал подол грубого льняного платья, под которым не было ни нижних юбок, ни панталон, и пошел выбирать розгу потоньше. Девчонка противно выла, цепляясь руками за лавку, и Агата мысленно пообещала себе не раскисать вот так во вторник. Подумаешь, порка! Нужно всё-таки сохранять достоинство. — Стой, — велела она, когда конюх уже занес розгу над испуганно сжавшимся задом. — Я хочу, чтобы ты докладывал, как их всех зовут и за что велено пороть. — Да, госпожа. Это Магдалена, она плохо перебирает уголь. Разрешите пороть? Агата милостиво кивнула: — Разрешаю. Девчонка заверещала, стоило розге мягко лизнуть ее зад, и продолжала верещать безостановочно, пока конюх аккуратно клал удар за ударом. — Пятнадцать, — наконец объявил он. Девчонка резво подскочила, и Агата взмахнула веером: — Добавь еще пять. — Госпожа? — Добавь, — строго повторила Агата и пояснила: — Пусть не визжит. — И поделом тебе, Магдалена, — вздохнул конюх, снова укладывая девчонку на лавку. Магдалена обиженно оглянулась на Агату, и та поучительно сказала: — Не визжи. Конюх аккуратно стегнул девчонку еще пять раз, и она приняла добавку в полном молчании. — Вот так. И к стеночке, — велел конюх, помогая Магдалене подняться. Она прошмыгнула к стене и легла животом на тюк с сеном, задрав подол и выставив напоказ выпоротый зад. — Это зачем? — спросила Агата. — Традиция, госпожа, — отозвался конюх. Следующей вышла та самая горничная, от которой Агата сбежала, не дав доплести косы, и конюх объявил: — Камилла. Плохо следила за маленькой госпожой, сожгла платье старшей госпожи, проспала два раза подряд, забыла взбить подушки. Сто пятьдесят розог, посолить и небольшой сюрприз от госпожи. Горничная при этих словах побледнела, но всё же подошла к колесу и вышагнула из панталон. Конюх подложил ей под живот целых две попоны, из-за чего зад горничной отчаянно выпятился под одобрительные смешки остальных. Агата нервно обмахнулась веером. Конюх старательно пришпилил подол платья горничной к вороту и застегнул ремни на ее тонких запястьях и щиколотках. Агата сглотнула и наконец подала голос: — Не нужно ее пороть за то, что она за мной не следила. Это обязанность гувернантки, а не горничной. — Как скажете, моя юная госпожа, — неожиданно легко согласился конюх. — Сколько прикажете убавить? — Сто, — решительно сказала Агата. — Но госпожа… У Камиллы много провинностей, — возразил было конюх. — Я ценюсь намного выше, чем какое-то платье и невзбитые подушки, — отрезала Агата. — Убавьте сто. — Да, моя юная госпожа. Пятьдесят розог, посолить и сюрприз от госпожи. — Спасибо, госпожа Агата, — пролепетала горничная. Конюх вытащил из бочки длинную розгу, раздвоенную на конце, и с силой стегнул Камиллу по самому низу ягодиц. Камилла вскрикнула, уткнулась лицом в плечо и сдавленно замычала. Конюх стегнул снова, попав раздвоенным концом аккурат меж ягодиц, и горничная взвыла. Агата подалась вперед, представляя, как должна ощущаться эта боль. Недавняя порка щеткой тут же напомнила о себе, заставляя Агату еще глубже проникнуться происходящим. Как же хорошо, что Эмиль пообещал заготовить для нее розги без сучков! Ну, если дело когда-нибудь дойдет до розог. Розга пела и плясала над задом горничной, рисуя крошечные кровавые засечки. — Пятьдесят, — выдохнул наконец конюх и фамильярно похлопал Камиллу по исполосованному заду. — Скажи спасибо, девонька, что легко отделалась. — Спасибо, — всхлипнула Камилла и обмякла. — Парни, подержите. К колесу подбежали лакей и помощник садовника. Они подхватили Камиллу под руки и не дали упасть, когда конюх расстегнул ремни. — Барышни… Поназатягивают корсеты, а потом в обмороки хлопаются, — проворчал конюх, ловко ослабляя шнуровку на лифе Камиллиного платья. — Укладывайте. Когда Камилла легла животом на сено возле Магдалены, конюх проворно обмахнул ее зад мокрой тряпкой, втер соль, не усердствуя, как давеча с гувернанткой, и крикнул: — Эмиль, тащи подарок госпожи. Эмиль куда-то умчался, а конюх тем временем пригласил к колесу кухарку, которую нужно было высечь за подгоревший ужин. Зад у кухарки походил на опару, и Агата с отвращением отвернулась. Когда кухарка, получив свои тридцать розог, улеглась рядом с Камиллой, Эмиль вернулся. Он принес корешок имбиря, и Агата заинтересованно вытянула шею. — Хорошо обстругал? — строго спросил конюх. — Как велено, — буркнул Эмиль и исподтишка глянул на Агату. — Смотри, а то… — Конюх замахнулся на Эмиля и грозно сдвинул брови. — Вот тебе бы такой подарок, — злорадно зашептала гувернантка, склонившись к самому уху Агаты. Агата фыркнула: — Зачем мне имбирь? — А вот посмотришь, посмо-о-тришь… Конюх тем временем подошел к Камилле, двумя пальцами раздвинул ей ягодицы, смачно плюнул туда, заставив Агату скривиться от отвращения, и резко ввел обструганный имбирь. Камилла ахнула от неожиданности, а потом завыла от боли. — Печет? — спросил конюх. — То-то. Госпожа просила передать, ее платью так же пекло, когда ты на нем утюг оставила. Терпи и осознавай, девонька. — Больно! — всхлипнула Камилла. Конюх засунул корешок поглубже, тщательно ополоснул руки и изрек: — Велено держать, пока всех остальных порю. Выронишь — получишь еще двести розог. Камилла закивала, стиснула ягодицы, тихонько подвывая и давясь слезами. — Ну что, хочешь имбиря? — вкрадчиво спросила гувернантка. Агата не ответила. Конюх продолжал пороть, каждый раз оглашая приговор, но Агата слушала вполуха и не сводила взгляда с конвульсивно подрагивающих ягодиц Камиллы. Это, наверное, хуже ментоловой мази! Ряд выпоротых становился всё длиннее. Многие всхлипывали и мелко дрожали, у некоторых ягодицы подернулись белесым налетом, у некоторых кровили. Кого-то конюх время от времени солил, и от этого рубцы набухали сильнее. Агата снова и снова представляла, как ее саму порют розгами, укладывают на колючее сено и солят, а потом мучают имбирем. Разве это можно пережить? Во вторник станет ясно, насколько всё плохо. Конечно, отец обещал просто отшлепать, но это было до того, как она снова навлекла на себя гнев гувернантки. Подлая гадюка, разумеется, наябедничает, как Агата пришла на конюшню и хозяйничала там, и это всё добавится к порке. А вдруг она и насчет имбиря не врет? — Вот только вернись в детскую, негодница, уж я тебя угощу, — зловещим шепотом пообещала гувернантка. — Ну что, почти всё, — удовлетворенно сказал конюх, поднимая с лавки маленького пажа. — Остался Эмиль. Эмиль, услышав свое имя, подошел к лавке, на ходу подмигнув Агате. — Пятьдесят ударов за пренебрежение своими обязанностями, — торжественно объявил конюх и пояснил: — Понимаете, юная госпожа, Эмиль вчера не заготовил розги, пришлось мне самому. — Стойте. Агата решительно поднялась, с шумом вдохнула, ощутив давешние укусы щетки, и махнула веером. — Прикажете добавить, юная госпожа? — засуетился конюх. — Или пороть его у колеса, чтобы вам было лучше видно? Раздеть догола? Прокалить железом? — Как это? — растерялась Агата. — Ох, не бойтесь, юная госпожа, это не то же самое, что клеймить, — рассмеялся конюх. — Это когда горячим железом водят над самой кожей, чтобы потом порка сильнее чувствовалась. Агата негодующе стиснула кулаки и процедила: — Не надо. Вот ее прокали, если хочешь. Гувернантка шумно фыркнула, вынула из кармана книжицу и принялась старательно в ней карябать. — Я приказываю освободить Эмиля от порки, — распорядилась Агата. Гувернантка закарябала усерднее. — Как скажете, моя юная госпожа, — покладисто кивнул конюх. — И освободить его от работы на сегодня, — добавила Агата. — Но госпожа! — растерянно воскликнул конюх. — Побежали! Агата кинулась к Эмилю, игнорируя боль в выпоротых ягодицах, ухватила его за руку и потянула за собой.