Paper Cut Hearts. // Вырезанные из бумаги сердечки.

– Извини, но это чертовски глупо, – сказал Нил, и в его голосе не было ни капли сожаления. Он повернулся боком в качелях, расставив ноги по обе стороны сиденья так, чтобы оказаться лицом к лицу с Эндрю, находящимся рядом с ним. Он продолжал возиться со старым плеером на своих коленях, хоть тот и был выключен, а наушники были свободно намотаны на него, рукава его толстовки были натянуты на пальцы, чтобы защититься от пронизывающего холода, – если бы ты попытался взять четырех человек в поход за припасами, ты бы погиб. Вы все умрете. Это невозможно. Сдерживаясь от того, чтобы закатить глаза, Эндрю незаметно вычеркнул имя Нила из мысленного списка людей, которых он будет защищать в случае зомби-апокалипсиса. Он поёрзал на своих качелях, цепь неудобно впилась в спину, где он скрючился на сиденье. Одну ногу он вытянул перед собой, другая стояла на земле, а его носок ботинка скреб веточки и листья под качелями, когда он раскачивал их вперед-назад. – Может, ты и не можешь держать рот на замке достаточно долго, чтобы запастись продуктами, но я и мои люди могут, – ответил Эндрю. Он сразу же подумал о Ники, когда сказал это, и решил не признавать, что Ники определенно не смог бы держать рот на замке, если бы рядом была орда зомби. Он отбросил эту мысль как несущественную; он отказывался признать, что Нил прав. – Как бы то ни было, – пробормотал Нил. Он накрутил шнур одного наушника на палец, дважды обмотал его вокруг пальца, а затем снова распутал, – всё, что я знаю, это то, что мне лучше быть одному. Не о ком беспокоиться, когда ты – своя собственная армия из одного человека. – Вот это армия, – сказал Эндрю, подняв бровь при виде худощавого и невысокого Нила. Нил хмыкнул и толкнул Эндрю ногой в голень. В ответ Эндрю нанес удар ногой, но Нил уклонился от атаки, замахнувшись проводком наушников так, что он ударил Эндрю в середину груди. – Ни хрена ты не выиграл, – сказал Эндрю и ногой оттолкнул качели Нила. Во время толчка Эндрю забыл о гравитации и вспомнил о ней только тогда, когда Нил врезался в него. Во время завязавшегося боя Эндрю выхватил плеер из не сопротивляющихся рук Нила и осмотрел его. – Зачем тебе это? – спросил он, распутывая наушники, чтобы рассмотреть плеер поближе. Тусклый красный корпус был сделан из твердого пластика и слегка дребезжал, когда Эндрю тряс его. Он не думал, что так и должно было быть. На боковой стороне была вмятина, а лейбл Sony почти выцвел со временем. Эндрю повертел его в руках, ощущая неровности и царапины на своих мозолистых ладонях. На задней стенке плеер был покрыт глубокими бороздками, которые могли появиться в результате падения и волочения по асфальту. Внутри была кассета, как заметил Эндрю, – он устарел два десятилетия назад. Нил на мгновение замолчал, и Эндрю подумал, не стоит ли оставить это. Разговор с Нилом был похож на прогулку по минному полю, – Эндрю узнал в нем самого себя – а такая безобидная вещь, как старый кассетный плеер, могла вызвать цепную реакцию из взрывов. Эндрю научился действовать осторожно. Но иногда он подходил слишком близко к границе, и взгляд Нила затуманивался, и он отстранялся, закрываясь так резко, как будто его и не было. Но взгляд Нила был ясным, а хватка крепкой, когда он взял плеер, который Эндрю передал ему обратно. Он выпрямился на своем сиденье и качнул носками своих потертых кроссовок, толкая качели вперед-назад. Прошло некоторое время, прежде чем он заговорил, и когда он ответил, в его голосе прозвучала тоска. – Он принадлежал моей маме, когда она была в моем возрасте, – сказал он, – я нашёл его в её вещах, когда... Чувствуя, что Нилу понадобится время, Эндрю достал свою пачку сигарет из заднего кармана. Он вытряхнул две сигареты на ладонь, но прикурил только одну, когда Нил медленно покачал головой. Вторую он спрятал за ухо, чтобы выкурить её позже. Нил сказал несколько дней назад, что ему больше нравится запах сигарет, чем сам процесс курения, и не было смысла тратить впустую хороший никотин. Нил подождал, пока Эндрю затянется сигаретой и выдохнет облако дыма из легких, прежде чем продолжить. Он по-прежнему сидел лицом вперед, и Эндрю воспользовался возможностью изучить его профиль: длинные ресницы трепетали по щекам, розовевшим от холода. Под ухом у него была маленькая родинка, темнее, чем остальные веснушки, которые Эндрю мог различить между шрамами. – Она умерла около года назад, – прошептал Нил, бросив на Эндрю взгляд, но всё ещё не поворачиваясь к нему. Эндрю выдержал этот взгляд, – мой отец убил её. Нил дрожал, изучая лицо Эндрю, но Эндрю сохранял нейтральное выражение. Если Нил искал осуждение, отвращение или даже страх, он не нашел бы этого в нем. Эндрю медленно моргнул, изображая спокойствие, несмотря на любопытство, натягивающееся в его груди тонкой нитью. – Он мёртв? – спросил Эндрю. Он имел в виду, в безопасности ли Нил, и Нил, казалось, понимал скрытый смысл слов Эндрю. его плечи опустились в облегчении, когда он кивнул. – Мой дядя убил его, – сказал Нил. Бровь Эндрю дёрнулась. Он видел дядю Нила раньше, мельком, когда тот забирал Нила из школы на элегантном, дорогом спорткаре. Эндрю не думал, что кто-то, кто носит серые костюмы на заказ и отполированные запонки, способен испачкать руки, но Эндрю решил, что это был не простой спор между родственниками, зашедший слишком далеко. Нил сжал руки на своих коленях. – Моя семья такая дерьмовая. Эндрю лениво пожал плечами, болезненно упираясь спиной в цепь. – Добро пожаловать в клуб, – небрежно сказал он, чем вызвал у Нила смех. – О, но твой брат кажется вполне нормальным, – парировал Нил. Эндрю фыркнул. – Я не знаю. Я почти не знаю этого парня. Нил нахмурил брови, его губы скривились в замешательстве, и Эндрю подумал, стоит ли его просветить. Затянувшись сигаретой, Эндрю откинулся на спинку качелей, при этом его голова ударилась о цепь. Он уставился на серое небо, свет померк, когда солнце опустилось на горизонт, как будто оно было слишком тяжелым для неба. Он думал о секретах и истинах, о том, чем никогда и ни с кем не делился. Он думал о боли и разных ранах, переключаясь с собственных шрамов на те, которые, как он знал, были на теле Нила, даже если он никогда не видел их раньше. Нил все еще наблюдал за ним. Сигарета тлела, и Эндрю чувствовал её жар на своих пальцах. Он подумал, не стоит ли дать ей догореть, пока пламя не лизнет его кожу и не оставит ее обожённой. Секреты, правда, уверенность заключаются в том, что можно обжечься. – Наша никчёмная мать отдала меня в приемную семью, когда мне было всего несколько дней от роду, – наконец сказал Эндрю. Он выбросил наполовину докуренную сигарету и посмотрел, как Нил затушил ее ботинком, – она оставила с собой Аарона. – О, – тихо сказал Нил, – поэтому ты его ненавидишь? Это был не тот вопрос, который ожидал Эндрю, и он вызвал в нем что-то ужасное, острый укол в своей груди, который должен был выбить из него дыхание. Внезапно он пожалел, что выбросил сигарету. Эндрю подумал о том, чтобы проигнорировать вопрос, подумал, не притвориться ли ему, что он не слышит Нила за свистом ветерка, и вернуться к обсуждению планов действий на случай зомби-апокалипсиса. Вместо этого он пнул ветку с такой насмешкой, на какую только был способен со своего места на качелях, и быстро вздохнул. Он задумался над этим вопросом, наклонив голову в сторону Нила, но его глаза были устремлены на землю перед ним. Он хотел ненавидеть Аарона. Как бы он ни злился на него за то, что он принял сторону Тильды – а он злился, о, он был в ярости – он не мог ненавидеть своего брата, и он сказал Нилу об этом. Эндрю просто не был уверен, что его брат не ненавидит его. Все эти колкие слова и холодное молчание после смерти Тильды. Жесткий взгляд Аарона, в котором мелькала ненависть. Напряженные плечи, сердито согнутые брови и губы, сжатые в тонкую, дрожащую линию. Жесты, настолько схожие с жестами Тильды, что Эндрю не мог на него смотреть. Драки, такие ужасные, что даже Ники не мог их разнять. – У Аарона было не лучше. Я прыгал из одного дерьмого дома в другой, а у него была дерьмовая мать, которая избивала его. Жизнь трахнула нас обоих. – Она исчезла? – спросил Нил, повторяя вопрос Эндрю с тем же скрытым подтекстом. Эндрю кивнул. – Она не перестала бить Аарона, даже когда я очень вежливо попросил. Я избавился от нее в автокатастрофе. Настала очередь Эндрю изучать выражение лица Нила, когда он это сказал, тщательно сохраняя собственное лицо без каких-либо эмоций, но Нил выглядел так, словно Эндрю прокомментировал погоду, а не признался в убийстве своей матери. – Я бы хотел убить своего отца, – спокойно сказал Нил. Эндрю наблюдал, как он рассеянно водил кончиком пальца вокруг своих костяшек и шрамов на тыльной стороне руки. Он вздрогнул, – это должен был быть я. Эндрю не знал всей истории, но Нил рассказал ему достаточно, чтобы начать составлять некое её подобие. Он мог только догадываться, но Эндрю довольно хорошо представлял, откуда взялись эти шрамы. Или кто ему их оставил. Резкая улыбка искривила лицо Нила, неожиданная и необычная. Она расколола его лицо пополам, открыв внезапную злобу, которая контрастировала с тем ловким, тихим бегуном, каким Эндрю всегда знал его. Эндрю впервые видел, как Нил улыбается, и это было ужасно. Она растянулась до самых глаз, отчего их обычная летняя синева стала похожа на осколки холодного льда. Нил обнажил зубы в этой злобной улыбке, и Эндрю заметил, что один из его передних зубов сколот. Плеер валялся на коленях Нила, когда он впился пальцами в щеки, а ногти оставляли полумесяцы на его шрамах, когда он пытался стереть улыбку. Эндрю медленно, чтобы не напугать его, подался вперед на своем сиденье и потянулся, чтобы оторвать руки Нейла от его лица, положил их ему на колени и его же пальцами обхватил старый плеер. Эндрю сжимал его руки до тех пор, пока не убедился, что Нил не попытается снова изуродовать своё лицо, а затем полностью убрал их. Нил кивнул в знак благодарности и испустил взволнованный вздох, снявший все напряжение и жестокость, которые Эндрю в нем заметил. – Я ненавижу их, – сказал он, и Эндрю потребовалось мгновение, чтобы понять, что Нил имеет в виду свои шрамы, – я так их ненавижу. Я не могу терпеть того, как люди смотрят на меня. Они привлекают так много внимания. – Они – доказательство того, что ты выжил, – Эндрю подумал о своих собственных шрамах, аккуратных линиях вдоль и поперек его рук, доказательстве того, что он тоже пережил то, что с ним произошло, – ты здесь, а он мертв. Он больше никогда не причинит тебе вреда. – Мы с тобой оба знаем, что это неправда, – глухо сказал Нил. Он выглядел измученным. Эндрю знал это чувство. Он высунул вторую сигарету из-за уха и прикурил, передав ее Нилу после того, как сделал затяжку, чтобы она загорелась. Нил принял сигарету без слов и помахал ею перед своим лицом, рассеивая дым в воздухе. Они передавали дым туда-сюда некоторое время, пока Нил не достал свою кассету и не передал один наушник Эндрю, а другой плотно вставил себе в ухо. Когда Эндрю вставил наушники, Нил нажал кнопку на плеере, и зазвучала тихая музыка. Это была не та музыка, которую ожидал Эндрю, но каждое слово и аккорд, казалось, снимали напряжение с тела Нила, пока он не стал выглядеть почти расслабленным. – Кто это? – спросил Эндрю, когда мужчина запел под аккорды фортепиано. Нил моргнул, словно забыл, где он находится. – О, – сказал он через мгновение, – Дел Уотер Гэп. Имя показалось знакомым, хотя песня нет. Эндрю потребовалось мгновение, чтобы вспомнить, где он уже слышал этого певца. Ники иногда напевал это в дни стирки или когда отвозил Эндрю и Аарона в школу по утрам. Эндрю нахмурился. – Я не знал, что можно достать кассеты с записями песен, выпущенных после 90-х годов, – сказал он. Щеки Нила порозовели, и Эндрю не знал, было ли это от смущения или от пронизывающего холода. – Я не уверен, что можно. Дядя Стюарт покупает мне чистые кассеты, и я сам записываю песни с радио. Эндрю уставился на него. Он не знал, хотел ли он назвать Нила дураком или поцеловать его. Эта мысль была столько же неожиданной, сколько и тревожной, и Эндрю отбросил ее на задворки своего сознания, чтобы проанализировать это в более подходящее время. Это было самое трудное, что пришлось сделать Эндрю с тех пор, как ему удалось избежать наказания за убийство. – Почему бумажные журавлики? – внезапно спросил Нил, заставив мозг Эндрю перезагрузиться. Его сигарета почти дотлела, а песня о том, как стать лучше, стихла. Он пропустил всю песню. – Почему бы и нет, – проворчал Эндрю, желая, чтобы краснота на его щеках исчезла. Поскольку сигарет у него больше не было, Эндрю потрогал ту часть качелей, где краска начала отслаиваться, и отколол ее ногтем. Он не мог смотреть на Нила, не замечая глубокой синевы его глаз или мягкости его кудрей, его худощавого тела, ссутулившегося под поношенной толстовкой всего в футе от него. Он всегда замечал Нила - он знал, что Нил привлекателен, – но сейчас он отвлекал. – Не знаю, – сказал Нил, – почему ты начал делать их? Эндрю уже так много рассказал Нилу за последний час, и он не был уверен, сколько всего он ещё хочет раскрыть. Но Нил внимательно наблюдал за ним, как и Эндрю наблюдал за ним, и он всегда отдавал, когда брал. – Это помогает, – всё же сказал он, – мой психотерапевт посоветовал это. Лицо Нила выражало что-то среднее между удивлением и замешательством. – Ты должен ходить к психотерапевту? – Я не обязан это делать, – уточнил Эндрю, – я сам это выбрал. И она мне помогает. – Конечно, – Нил не выглядел убежденным. Раздражение мелькнуло в груди Эндрю при виде неуверенности на лице Нила. – Да пошел ты на хуй, – сказал он взволнованно. Он почти слышал мягкий выговор, который сделала бы ему Бетси, будь она здесь, но Эндрю проигнорировал его. – Ладно, – фыркнул Нил, теребя потрепанные рукава своей толстовки. Они отодвинулись достаточно, чтобы Эндрю увидел серебристые шрамы, пересекающие тыльную сторону рук Нила, которые напрягались, когда он сжимал и разжимал ладони. Он снова опустил рукава. Прошло целых две песни, прежде чем Нил заговорил. В его голосе не было и следа насмешки, когда он сказал: – Я просто не понимаю, зачем тебе нужно, чтобы кто-то выведывал все твои секреты, а потом осуждал тебя за это. Это звучит ужасно. Иногда это было ужасно. Иногда Эндрю будто бы оставался обезвоженным и изношенным. Иногда после терапии кожа Эндрю так сильно чесалась, что ему приходилось брать машину и ехать с превышением скорости на тридцать километров. Но в основном это помогало. Эндрю ждал, пока раздражение и разочарование не покинут его, не оставив ничего, кроме оцепенения. Бетси не поощряла подавление эмоций, которые он испытывал, когда они провели много сеансов, пытаясь их выплеснуть, но не каждый шаг был шагом вперед. Как бы то ни было: два шага вперед и один назад – всё равно что один шаг вперед. – Би не осуждает меня, – сказал он. Иногда она что-то не одобряла, но никогда не осуждала. Это была единственная причина, по которой Эндрю вообще начал с ней разговаривать, вместо того чтобы сразу же выйти из ее кабинета и больше никогда не возвращаться. Она была первой среди всех терапевтов, которым удалось уговорить Эндрю вернуться на следующий сеанс. Нил поджал губы и вздохнул. – Хорошо, – сказал он, – если психотерапевт – Би – поможет тебе, тогда ладно. Эндрю сделал глубокий вдох, чтобы прийти в себя. Он не ожидал, что Нил так легко уступит, но выражение лица Нила было открытым, и в его взгляде тоже не было осуждения. Эндрю почувствовал себя неожиданно открытым и уязвимым, когда он смотрел на Нила и позволял Нилу смотреть на него в ответ. Би будет гордиться им, знал Эндрю. Он никогда прежде не открывался кому-то подобным образом, и это пугало его. Почему Нил был таким... другим? Почему Эндрю позволил Нилу пробраться за его стены, медленно разрушив их? Эндрю знал, чем это закончится: синяки и осколки стекла, кровь и пустота, ноющая дыра в груди. Именно так заканчивалось все в жизни Эндрю. Но потом он посмотрел на Нила и увидел себя. Осколки, грубо собранные вместе, трещины, проступающие сквозь разбитую маску, глубокое понимание, которое Эндрю разглядел в пустоте его глаз, в жестоком изгибе губ, когда он говорил о своем прошлом. Эндрю понимал Нила и, несмотря на себя, начал доверять ему. Гордись мной, Би, язвительно подумал он. – Уже поздно, – сказал Эндрю, когда он больше не мог вынести того, что Нил его видел. Нил, пошел бы он, понял и кивнул в знак согласия. Эндрю вернул ему наушник, и Нил намотал их на свой плеер, спрятав его в карман толстовки. Пока они шли к дому Эндрю, пошёл снег – крошечные снежинки витали в воздухе и таяли на тротуаре. Было не настолько холодно, чтобы снег оставался на земле, но это был первый снег в Южной Каролине с тех пор, как Эндрю приехал сюда. – Ты когда-нибудь видел снег раньше? – спросил Нил. Глаза Эндрю метнулись к нему, чувствуя себя пойманным на своих мыслях. – В Калифорнии никогда не было снега, – сказал он, покачав головой, – я живу здесь всего пару лет. Нил хмыкнул. – Я был в нескольких местах, где было много снега. На вопросительный взгляд Эндрю он ответил: – Германия, Франция. Россия, но недолго. Я также был в Канаде некоторое время. Мы не любили оставаться на одном месте слишком долго. – Я ненавижу холод, – сказал Эндрю. – Я ненавижу Калифорнию, – ответил Нил. Эндрю посмотрел на него, затем на снег, кружащийся в воздухе, и, наконец, на свои ноги, шаркающие по тротуару, когда он шел. – Я тоже, – признался он, засунув руки в карманы. Он не знал, дрожат ли они от холода или от этого последнего секрета. Они долго молчали, и лишь пронзительный крик ветра разрушал иллюзию тишины. Эндрю отчетливо осознавал, что Нил идет рядом с ним. Он не просил Нила сопровождать его до дома – он бы никогда этого не сделал – но Нил всё же шел с ним после их прогулки до самого наступления темноты. – Мой дядя хочет, чтобы я пошел на терапию, – наконец сказал Нил. Он смотрел вперед, пока говорил, а руки судорожно сжимали передний карман толстовки, – он постоянно говорит об этом, а я всегда отказываюсь. Я продолжаю говорить ему, что со мной все в порядке. – Ты не в порядке, — догадался Эндрю, и Нил кивнул. – Но я бы хотел быть, – мягко сказал он. Эндрю сжал губы. Они были почти у его дома. Он мог попрощаться и отправить Нила восвояси, забыть обо всем, о чем они говорили, и не обращать внимания на нарастающее тепло в животе, когда он был рядом с Нилом, когда слушал его истории или рассказывал ему свои собственные. – Я могу научить тебя делать бумажных журавликов, – предложил он вместо всего этого. Нилу хватило наглости выглядеть удивленным, открывая и закрывая рот, как рыба, выброшенная из воды. Они дошли до подъездной дорожки, и Эндрю поднялся на две ступеньки, ведущие к крыльцу, так что он оказался на несколько дюймов выше Нила. – Тебе необязательно.., – нерешительно начал Нил. – Не будь дураком, – сказал Эндрю. Губы Нила дернулись вверх, и это было крошечное начало его настоящей улыбки, так сильно отличающейся от того оскала, когда он улыбался раньше. – Хорошо. Эндрю наблюдал за тем, как эта улыбка начинает расцветать, и тепло в его животе разрасталось вместе с ней, пока это не стало слишком трудно игнорировать. Несколько хлопьев снега зацепились за волосы Нила, белые на рыжем фоне, и Эндрю представил, как он сжимает воротник толстовки Нила, притягивает его к себе и целует до тех пор, пока они оба не начнут задыхаться. Вместо этого он сделал шаг назад, задевая коврик, который Ники постелил, когда они въехали в дом. – Увидимся завтра в классе, – сказал Эндрю, отступая назад, чтобы открыть дверь, не отрывая взгляда от Нила. Под ковриком лежал запасной ключ, но дверь была не заперта. Должно быть, Ники оставил ее открытой для него. – Спокойной ночи, – сказал Нил. Эндрю едва успел заметить его небольшую улыбку, прежде чем он закрыл за собой дверь. Он вздохнул, с силой ударился головой о дверь и крепко зажмурил глаза.