Universitas Carolina

Рутина затянула их в бесконечную череду серых дней. Утро теперь начиналось еще раньше. Намджун приходил к Чимину еще до рассвета, мягко приподнимая его на подушках и помогая проснуться. Омега сонно причмокивал губами, не желая открывать глаза, но Ким знал свое дело и, придерживая острый подбородок, осторожно подносил к его губам горячее сладкое молоко, чтобы тот мог поднабраться сил для двухчасового наведения марафета. Эти недолгие совместные минуты стали всем, что они могли позволить себе. Только в этот миг они принадлежали друг другу, наслаждаясь едва видимыми солнечными проблесками за плотными шторами. Чимин едва держал веки открытыми, сидя перед туалетным столиком. Он стойко терпел макияж и старания служанок, выслушивая причитания по поводу того, что он опять похудел и теперь им предстояло еще больше времени и сил тратить на попытки хоть как-то создать видимость здоровья и мужественной крепости. Намджун в то время тенью нависал над ними, стоя в углу комнаты и беспрерывно наблюдая за каждым действием посторонних на его взгляд людей. По-хорошему он должен был бы давно приняться за работу, что не терпела отлагательств, однако оставить омегу один на один с этими змеями в женском обличии он не мог. Чимин сидел с каменным лицом, но Ким знал, что тот вовсе не безразличен к злым словам. Он видел омегу разбитым, заплаканным, сломленно скрючившимся перед старым, давно неполированным зеркалом. Он видел, как тот вырывал свои чудесные волосы прядями, крича в пустоту, что и даром ему не сдалась эта красота. Чимин угасал день за днем. Его кожа серела, ребра выпирали, а ногти все чаще крошились о древко пера. Он целыми сутками пропадал в библиотеке, отказываясь от любой еды и сна, не замечая вокруг себя ничего. И Намджун знал, что был не единственным, кто видел это. Омега каждую минуту шел против себя, убиваясь. Ким знал, что тот промозглыми дождливыми ночами рыдал, закусив угол подушки из-за ненависти к тому, что сотворил со своим телом. Чимин подолгу не сводил взгляда с мальчишек омег, что ухаживали за цветами в пышном летнем саду. Очаровательно хихикавшие, они шепотком обсуждали красавцев альф из городской полиции, хвастаясь новой косметикой, блестевшей на розовых, пышущих здоровьем щеках. Он следил за тем, как они хорошели, полнея в бедрах и становясь все фигуристее и изящней. На них можно было посмотреть лишь мельком, чтобы в мыслях загорелось яркое «омега». Ему такое могло только лишь сниться. Намджун видел его страдания, но совершенно не понимал, отчего Чимин был так глуп, что не замечал всей прелести собственной красоты, душевной стойкости и внутренней силы. Он всегда был для него самым прекрасным и достойным, не пресловутой нежностью и покладистостью, вовсе нет. Вот только с возрастом омега совсем разучился видеть грани разумного, превращая расчетливость в параноидальную трусость, а стремление в зависимость. — Еще долго? — он редко позволял себе такие вольности, общаясь с прислугой до безобразия формально, однако сегодня Чимин явно был не в духе, вдобавок разозлившись на неприятные комментарии. — Терпение, Господин. Вы так исхудали, что тут работы невпроворот. Дай Бог управимся к Вашему выходу. Придется пропустить завтрак, — полная дама покачала головой, неприязненно цокая языком в попытках уложить непослушные ломкие пряди. — Мы сидим здесь уже битый час, Линда, — он мельком бросил взгляд на альфу, пытаясь получить от него невербальную поддержку. — Это только Ваша вина, — она фыркнула, продолжая чуть ли не со злобой рвать на его голове посеревшие волосы. Чимин стойко терпел, стараясь не дрогнуть ни одним мускулом лица, дабы не дать женщинам лишний повод для грубостей. Он кожей чувствовал, как Намджун метал взглядом молнии, не смея вступаться за омегу на глазах у других. Им нельзя было показать, сколь близки стали их отношения. Прислуга всегда носит слухи на языке, передавая их из уст в уста, лишь вредя своим хозяевам или продаваясь новым за сущие гроши. Ким пристально следил за тем, чтобы лишь он и доверенный врач имели доступ к секретам Чимина, хоть и сам порой ощущал, что знает только позволенные омегой крохи. Тот становился все более скрытным, думая, что этим он оберегает старшего от своих бед, вот только сам Намджун с ума сходил от тревоги и волнения, оставленный без каких-либо инструментов для контроля над ситуацией. Наконец-то приготовления были завершены. Шанса хоть одной ногой заскочить на завтрак у Чимина не осталось. Он вяло покачивался на каблуках, прикрытых подолом плотного халата. Если бы не теплое прямое пальто, он бы продрог до костей, ведь плохое питание явно сказывалось на его терморегуляции. Вздрогнув, Чимин уверенно подхватил тяжеленный чемодан, набитый стопками бумаг и учебников. Добрую половину его полок теперь занимали исписанные листы пергамента с десятками, если не сотнями анатомических иллюстраций. Руки уже не отмывались от грифельной пыли, но омегу это нисколько не смущало. Он сутками пропадал за учебой, не обращая внимания на вечные причитания служанок о том, что формалиновую вонь, въевшуюся в его одежду, не перебивает даже какофония альфьих запахов. Намджун едва успел впихнуть ему в карман сверток пекарской бумаги с парой ягодных булочек внутри, прежде чем Чимин вскочил на ступень повозки, скрываясь за громко хлопнувшей дверцей. Омега пропадал в паталогическом институте, пытаясь наверстать все то, к чему его коллеги имели доступ гораздо раньше. Он едва мог разжать пальцы, привыкшие держать стальной пинцет, служивший ему единственным помощником в работе со старыми пересушенными препаратами. Он не говорил Намджуну, молчал, стиснув зубы, что едва мог терпеть моральное напряжение при виде мертвых тел. Столь наплевательское, простое отношение опытных врачей, что ходили между столами, выбирая новый объект для исследований, словно мясо в лавке. Он не мог не испытывать жалости к истощенным телам, покрытым сквернами оспы, что уж говорить о голодных вздувшихся детских животах. Люди, работавшие здесь потеряли остатки человечности, и Чимин совершенно не хотел хоть чем-то походить на них, хоть и понимал, что, не отбросив чувства, ему никогда не совладать с этим. Он старался как можно больше времени проводить за рисованными атласами, однако все они были невероятно далеки от той ужасающей реальности, которая представала перед ним на холодных столах из медицинской стали. Намджуну не нравился новый Чимин. Он думал, что худшие времена прошли вместе с тяжелейшим поступлением, которое еще год назад казалось чем-то немыслимым. Омега горбатился над книгами, целыми днями бубня под нос невнятную терминологию, стараясь заучить то, что другие в его области видели азбучной истиной. Однако экзамены были позади, Чимин прошел все испытания, собеседования и торжественные ужины, вызывавшие в его душе лишь отвращение, но он по-прежнему оставался несчастен и ни на секунду не расслаблялся, закапывая себя работой по самую макушку. Все становилось только хуже. Он загонял себя, боясь отстать, не успеть, не заслужить, вылететь из университета с позором, только лишний раз подтверждая стереотип о никчемности омег. Плохая это была тактика — начинать бороться со стереотипами по самому сложному пути, подвластному лишь единицам альф и бет. Намджун не разделял его рвения и чересчур самоуверенной натуры, хоть они и оба знали, что эта самоуверенность была напускной. Чимин трясся над каждым семинаром, подолгу сердясь на самого себя за каждый неправильный или недоученный ответ. Теперь Намджун как никогда научился ценить те редкие моменты, когда омега от усталости валился с ног или засыпал сидя за столом, ведь только тогда он мог позволить себе взять слишком легкое тело на руки, отнести его в ванную и обмыть его теплой водой. Это приходилось делать невероятно осторожно и бережно, ведь серая кожа покрывалась синяками от каждого неосторожного движения. Трогать его было теперь поистине страшно, омега сгорал, истлевая, теряя жизнь в глазах. — Ты перебарщиваешь, — Намджун напряженно свел брови, не повышая голос выше басовитого грудного шепота. Чимин был слишком уставшим и разнеженным теплой водой, чтобы обращать внимание на то, как низко был склонен над ним альфа. Он пригрелся в ворохе теплых перин, расстеленных для него Намджуном. Веки налились свинцом, он буквально чувствовал, как острым песком скребутся шелушащиеся частички кожи вокруг глаз. Сил едва хватало, чтобы продолжать дышать, но Чимин упорно игнорировал собственные потребности, не замечая ничего на пути к надуманной цели. — Я сам буду решать — где я перебарщиваю, а где недорабатываю. Мы уже говорили об этом, — его обветренные губы едва шевелились, с трудом помогая ему выдавать тихий шелест слов. — Чимин, — голос Намджуна дрогнул. — Хочешь, чтобы я лишился своего смысла жизни? — его ухмылка превратилась в ломкий оскал, такой слабый, что сердце альфы пронзила острая боль. — Ты убьешь себя раньше, — он позволил себе вольность, соприкасаясь подушечками пальцев с пергаментной кожей запястья омеги. — А чем лучше жизнь домашнего скота для альф или каких богатеев? — его глаза были пусты, словно он обдумал все так давно, что вовсе не вкладывал сил в свою аргументацию. — Я не позволю, — Намджун и сам не заметил, как крепко сжал пальцы, доставляя омеге сильную боль. — А каков мой удел? Для всех я болезненный бета, чудом удерживающий в своих руках оставленное родителями богатство. Рано или поздно я окажусь перед выбором, в котором не будет альтернативы. Мне придется выйти замуж, чтобы спасти свой статус и уйти «под крыло» кому-то повлиятельней. Вот только покажи мне хоть одного достойного альфу или бету, который сможет принять меня как человека, а не как вещь. Я невыгодная партия, буду только позором чужой семье. — Мы справимся вместе, восстановим старую конюшню, вновь станем разводить лошадей. Будет больше денег, сделаем тебе новое имя и заставим всех позабыть обо всех невзгодах, выдавшихся на долю твоего рода. — Ты очень хороший альфа, Намджун, — он слабо улыбнулся, отворачиваясь к неплотно затворенному окну. — Твоему будущему омеге чертовски повезет с тобой, — его рука ненавязчиво выскользнула из цепкой хватки, хрупко опускаясь на худой бок. — Чимин… Намджун был растерян. Внезапный комплимент, полный искренности и благодарности, застал его врасплох, выбивая воздух из легких. Этих слов он ждал всю жизнь, но сердце было не на месте от того, что самый близкий человек в его жизни совершенно не рассматривал его как потенциальную пару, как выход, как шанс на спасение. Он был готов принять свою учесть односторонней любви, жить и дальше, стиснув зубы, лелея в сердце крохи надежды. Вот только, по-видимому, Чимину такой исход был по меньшей мере противен. — Разве у тебя нет дел? — омега не хотел продолжать разговор, он не хотел слышать того, что хотел ему сказать старший, ведь эти слова могли его окончательно добить. — С каких пор ты меня так явно прогоняешь, — Намджун не мог позволить себе тот тихий всхлип, что непроизвольно слетел с губ. — М-минни, — его голос сошел на шепот, едва различимый в сумрачной молчаливости глубокой ночи. Омега вздрогнул, съеживаясь на боку в крохотный клубок, не позволяя Киму видеть свое лицо. Это прозвище. Он не слышал его уже столько лет. Оно было последним напоминанием далекого беззаботного детства, когда сам Намджун был еще зеленым юнцом, бегло впитывающим знания, дарованные ему отцом Чимина. Родители всегда были строги к омеге, но только один улыбчивый слуга в доме был по-настоящему добр с маленьким мальчиком, не ведавшим, сколь жестокую судьбу уготовила для него жизнь. Во всем мире у него был лишь один человек, которого он мог назвать другом, и только с его уст слетало небывало теплое, ласковое «Минни». — Прошу тебя, мне очень страшно. Я никогда не смогу простить себя, я уже виновен в том, что не проследил, что не остановил вовремя. — В этом нет твоей вины, это только я, — его дыхание оседало тяжелым грузом на прохладных простынях. — Ты до сих пор считаешь, что сделал правильный выбор? — ответом ему послужил сдавленный всхлип, приглушенный подушкой до мокрого хрипа.