Universitas Carolina

Беда пришла откуда не ждали. Поглощенный учебой, Чимин полностью отошел от дел поместья, оставляя все хозяйство на плечах Намджуна. Груз тысячи неразрешенных проблем, перешедший под чужую ответственность, помог ему чуть легче дышать и уделять все свое внимание неотложным исследовательским протоколам. Он привык к вечным документам и сметам, которыми приходилось заниматься после смерти родителей именно ему, отчего сухие строки потоком лились из-под его пера. Это отнимало невероятное количество времени, растворявшего его быт в испепеляющем яде бесконечной работы. Он существовал лишь темной ночью, сжимающий ладонь стойко державшегося Намджуна, что несмотря на все дела считал своим долгом хотя бы подготовить ко сну нерадивого омегу. Чимин не знал, как относиться к этой сложившейся традиции. За весь день только в эти короткие минуты он чувствовал себя в безопасности, расслабляясь и позволяя Намджуну как в детстве трепать свои соломенные волосы. Однако, если бы не бесконечный надзор со стороны старшего, он мог бы и дальше таскать свечи под носом у ничего не подозревающей Линды. Темнота стала единственным условием, с которым альфа, несмотря на свой статус, попросту запретил спорить своему Господину. Едва за окном сгущались сумерки, как Намджун, словно по расписанию, врывался в библиотеку, безапелляционно заталкивая книги обратно на поскрипывающие дубовые полки. Нет света — нет чтению. Чимин смирился, покорно позволяя себя мыть и укладывать, делая вид, что засыпает. Глядя в чернеющий потолок, он судорожно шевелил губами, раз за разом повторяя бессчетные названия, что никак не шли в голову. Слова Намджуна белым пеплом выжжены на обратной стороне век. Правильный ли был его выбор? Готов ли он и дальше проживать день за днем, посыпаясь от бесконечного тумана усталости лишь на недолгие минуты по утрам? Только теперь, когда вся его жизнь превратилась в серое бесконечное полотно, он начал по-настоящему ценить все те мелочи, что делал для него альфа. Несмотря на несчетное количество дел, Намджун не забывал заглядывать к кухарке и следить за тем, чтобы вся еда, подаваемая Господину, была достаточно хороша и разнообразна. Это не могло нивелировать возникшие с возрастом проблемы со здоровьем, но личный врач семьи Пак заверил его в том, что даже такие незначительные действия помогут остановить разогнавшиеся жернова взбунтовавшейся омежьей сущности, решившей отомстить, смолоть ни в чем не повинную душу. Для него стало обычным делом поправить перину, напомнить служанке подложить в остывшую постель грелки, и сделать заказ швее на новые утепленные перчатки. Намджун каждый день, не жалея себя, старался оградить Чимина от всего, что творилось вокруг его поместья, однако самоуверенность и альфья гордость погубили его. Не было никаких знаков, ничего, что могло бы хоть как-то подготовить их к грядущему кошмару, сулящему смерть всему поместью. Это случилось пасмурным вторником, когда Чимин должен был защищать свою первую работу. Его не было с самого рассвета, а проснулся он таким встревоженным, что не мог составить и самого простого предложения. Вскочив с постели, омега едва позволил прислуге навести марафет, уносясь за порог, даже слушать не став причитания альфы на счет должного завтрака, сегодня ему это было простительно, и он знал, что подготовивший еду Намджун не затаит на него обиду. Сердце альфы было не на месте, однако он списывал всю свою нервозность на сопереживание Чимину. Вот только стоило ему вновь ступить на мраморную ступень перед парадными дверьми, как его окликнул пожилой конюх. На мужчине лица не было, до того он был напуган, едва придерживая на голове потрепанную жизнью вельветовую шляпу. В тот день он и представить себе не мог, что одна, по неизвестной причине захворавшая корова, станет последним гвоздем в крышке гроба именитого родового гнезда Пак. Он до последнего молчал, делясь выдуманными новостями с до безумия уставшим Чимином, едва способным под вечер держать глаза открытыми. Он ненавидел вранье, но больше всего он ненавидел самого себя, за то, что так открыто лгал в лицо самому важному человеку. Это была ложь во благо, он и сам мог справиться со сложившимися трудностями, не было нужды беспокоить еще и омегу. Однако, он никогда не ошибался так сильно. Нести на плечах гнет день за днем вымирающего хозяйства было почти невозможно. Он не мог спросить совета у Чимина, как во все те разы, когда их настигали большие финансовые трудности. Мор скота. Владения Чимина находились на окраине города, а потому никто из помещиков, до которых мог добраться Намджун не видел ничего подобного в своих стойлах. Сколько бы они ни разделяли животных, болезнь распространялась куда стремительней, чем они могли бы предположить. Молчать больше было нельзя, но признаться в случившемся он никак не мог. Он потерял самое ценное имущество Господина — породистых лошадей пегой масти, мясных бычков и всех телят, не успевших в должной мере окрепнуть к зимним холодам. Страх сковал его. Чимин имел полное право навсегда отказаться от него, ведь теперь потрачены все источники дохода, а заводить новый скот раньше весны столь же бессмысленно, сколь и само разведение зверья на прокаженном месте. Намджун пришел с повинной к омеге, когда тот принимал ванну, в душе надеясь, что этот факт хоть сколько-то защитит его от праведного гнева. Он чувствовал себя настоящим чудовищем, глядя на ломко скованное горячей водой юное тело, покрытое желтеющими пятнами свежих и темно-фиолетовыми старых синяков, возникших из-за отвратительного питания и полного отсутствия сна наравне с физической активностью. Тело отказывалось от него, не желая и дальше погибать в пучине несбытных мечт. Чимин, несмотря ни на что, продолжал сохранять в лице мужественность и стойкость, хоть и выглядел при этом крайне паршиво, отказываясь шевелиться в ванне даже тогда, когда вода доходила до черты его сухих блеклых губ. — Господин, — голос хрипел, едва обличая мысли в членораздельные звуки. Намджун опустился на колени, склоняя голову в пол, но даже так замечая то, как удивленно взметнулись брови на чужом осунувшемся лице. Он как мог, захлебываясь горестными слезами, сообщил ему о произошедшем, впервые так явно открывая свои слабости перед Чимином. — К-как долго ты мне врал? — этот вопрос был единственным, что сумел задать омега, встревоженно приподнявшийся на локтях на борте ванны. — Д-две недели, Господин, — Чимин не одергивал его, лишь втаптывая в грязь остатки сломленной крепости вынужденным преклонением. — За что ты так со мной? Думаешь, после этого я и дальше смогу тебе молчаливо доверять? — лицо омеги озарило пугающее своим отчаянием безумие. — Нет, это я виноват, да, именно так. Это была моя работа, а я решил свалить ее на тебя, хах, — он слитным движением выполз из ванной, оставляя за собой огромные лужи воды. Полотенца и одежда сейчас волновали его в последнюю очередь. Чимин прошел в свои покои, оставляя за спиной склоненного лбом к полу альфу. Намджун не смел поднять взор и обернуться, но краем уха слышал, как рвано скользила грубая ткань верхней одежды по чужой коже. Этот звук пугал надвигающейся неотвратимостью. Куда он мог пойти? Сердце громыхало в груди, мешая легким заниматься своим делом. Звон колокольчика раздался по особняку, тонкой нитью струясь в комнаты прислуги. Все знали, как сильно не любил Чимин прибегать к столь животному способу общения, а потому на первом этаже в мгновенье ока начался невероятный переполох. — Встань, — голос омеги, сухой и очень холодный, раздался почти над самым ухом. — Господин, — губы едва шевелись, не слушаясь своего владельца. Линда, запыхавшись, приглаживала подол выбившейся юбки, так и застыв в дверях. Она впервые видела Намджуна, что являлся стальным стержнем их слаженного механизма, столь поверженным и виноватым перед Паком, имевшим обыкновение снисходительно относиться ко всей прислуге, что уж говорить о его любимце — статном педантичном альфе. — Собери всех в скотном дворе, у вас пять минут, и я не потерплю опозданий, живо, — его голосовые связки звенели сталью. Намджуна не проведешь сведенными к переносице хмурыми бровями и сжатыми кулаками. Он знал Чимина как облупленного, а потому было еще хуже осознавать, что по его собственной вине тот разваливался на кусочки, сжираемый тревогой и яростью. Омега не давал себе и шанса продолжить мысль, следующую безраздельно за осознанием потери такой большой части доходов. Он властно ступал по ступеням, даже не оборачиваясь на плетущегося позади альфу. Каблуки стучали так громко, что заглушали даже бешенный стук неспокойного сердца. Во дворе уже гудела внезапно поднятая на ноги толпа. Прислуга беззастенчиво сплетничала вслух, передавая из уст в уста трижды перевранную историю о некомпетентности глупого молодого Господина, решившего бездельничать, вместо выполнения своих прямых обязанностей. — Где конюх? — Чимин статно игнорировал ножами режущие слова. Он всю жизнь жил окруженный такими людьми, но до сих пор не мог привыкнуть к тому, сколь лицемерны были чужие улыбки и почтенные поклоны. — Я здесь, Господин, — старый мужчина стянул с головы шляпу, дрожащей морщинистой рукой прижимая ее к груди. — Хоть одна ложь, и Вы останетесь без головы, — отчеканил Пак, одним жестом руки заставляя всех за своей спиной притихнуть и замереть. — Что Вы, я и без того не достоин Вашего снисхождения, — он по-доброму улыбнулся, на секунду напоминая ему давно ушедшего из жизни отца. — Как давно умерло первое животное? — гул толпы начал стихать, и за шелестом ветра раздались кудахтанья из курятника. — Почти месяц назад, Господин, — он склонил голову, прекрасно зная какого наказания достоин. Намджуну в свое время даже не пришлось упрашивать его соврать, он знал, сколь достойным альфой вырос еще недавно на его глазах бегавший за гусями с палкой мальчишка. Кто-кто, а он точно не верил в ребячество Кима и Чимина, старика житейской простоте учить нет смысла. Склоненный под чужим жестоким взглядом, конюх до сих пор ни капли не сожалел о том, что по просьбе Намджуна подарил Господину жалкие деньки спокойной жизни. — Месяц? — Чимин невольно бросил мимолетный взгляд на Кима, покорно стоявшего подле его плеча. — Вы знаете мой следующий вопрос, — дыхание сбилось на прерывистое пыхтение; жидким сплавом тело наливалось огненным страхом. Сколько коров могло погибнуть? Десять, а то и все двадцать… Под ложечкой противно засосало. — Я лишь следовал приказам Господина Кима, — старик с сожалением поклонился Намджуну, зная, что ничем не мог прикрыть его спину. — Сколько? — как бы он ни силился, горло его подвело, хрипя и выдавая слабость. — Все птицы живы, но среди коров осталось лишь три головы, да и кобыла, — только сейчас Чимин обратил внимание на то, что не мрачная погода была причиной нездоровому тону кожи на чужом лице. И правда, привычное ржание и глухое переминание копыт стихло, словно никогда не наполняло своей жизнью голый двор. Он и подумать не мог как быстро и легко его покинуло столько жизней. Руки невольно опустились. Вот и все. Он потерял контроль, упустил последний шанс. У его дома не осталось ничего. Дела и без того стремились к спаду. Лошади переставали быть незаменимой частью жизни каждого добропорядочного гражданина, доходы поместья и без того не росли уже долгие годы, стремясь к своему логическому спаду. Вот только теперь его лишили разом всего. В голове роем крутились мысли. На что жить? На сколько хватит запасов? Придется распустить всю прислугу. Под ребрами точилась противная, но такая сладостная мысль: «начать надо с Намджуна, он был виноват во всем, от него нужно было избавиться». Это желание разъедало его, уничтожая своей болью. — Вам стоит найти себе нового Господина, — голос Чимина был на удивление ровным. — Благодарю, — старик упал на колени, сухо ударяясь о промерзшую землю. — А теперь ты, — он повернулся, переводя взгляд на Кима, кипя злостью и обидой. Его подвели, предали, и не абы кто, а самый дорогой человек. — Я готов принять любое наказание, которое Вы посчитаете достойным. — Замочите ивовые розги в спирту. Я хочу, чтоб каждый знал, чем грозит ему вранье и попытки что-то от меня утаить.