Fatum non effuges

Горизонт становится светло-серым, почти белым. Рик не отводит взгляд ни на секунду, не моргает, даже когда кажется, что кибернетическая глазница закоротит. Слева возникает резкая, короткая вспышка. Ему не нужно оборачиваться, чтобы понять, кто это. Другой Рик. Санчез прищуривается, чтобы продержать глаза открытыми ещё на полсекунды дольше. - Как… как дела? - Говорит голос, слишком хорошо знакомый, но неуловимо отличающийся. Фуфел тоже повторяет слова, тоже проглатывает окончания, тоже заикается. Но если любой другой - нормальный - Рик делает это, потому что бухло и стафф прожгли ему извилины, так, что это уже не поправить, то Фуфел просто… нервничает. Как Морти. Обсос конченый, кто вообще доверил этому говноеду портальную пушку? Рик сжимает челюсти, наконец, закрывает глаза. Под веками печёт, против воли увлажняются ресницы. Он хочет кинуть ему в лицо пустую банку, но не двигается. - Как Морти? - Снова пытается Фуфел, садясь рядом, идентично сложив локти на согнутых коленях. Это выбешивает ещё больше. Рик не отвечает. - Они сейчас большие такие, совсем скоро, глядишь, нас пере… - Что ты тут забыл, чёрт тебя дери? - шипит Рик, вперяясь взглядом в дугу показавшегося Солнца. Глаза печёт, Рик не позволяет себе опустить веки. - Да просто хотел побол… - Не пизди мне, - глухо клокочет он. За грудиной растёт что-то огромное, горячее и душащее. Рик проводит по тыльной стороне ладони короткими ногтями, с нажимом, оставляя борозды. Этого так чертовски мало, чтобы сделать хотя бы один крошечный вдох. Рик сглатывает. - Слышал новости из Цитадели? - Послушно спрашивает Фуфел. Сразу и к делу. Ну, если не учитывать блядские сплетни. Как бабы, ей богу. - Говорят, Морти сегодня умер, не приходя в сознание. Рик крупно вздрагивает, впиваясь ногтями в собственное запястье. Глаза болят нестерпимо. - Мне-то какое дело до этих уебков? Напутали плюс и минус, как последние долбоебы, а теперь строят из себя жертв. Типичная ошибка Риков. - С-412… не справился, - говорит Фуфел, не решаясь говорить прямо. Рик понимает. Моргает коротко и снова смотрит на звезду, появившуюся уже на ¾. - И к чему всё это депрессивное дерьмо? Чего ты добиваешься? - Не хочу составлять акт и на тебя, больно дохуя работы вы мне добавляете, уебки, - говорит вдруг Фуфел, и Рик вспоминает, что он и правда такой же Санчез, как все они. Он ржёт, зажмурившись. Горло булькает, ломко и надтреснуто, как стекло. Бля. Фуфел встаёт на ноги, открывает портал. Коротко кладёт руку на чужое плечо: - От Судьбы не убежишь, Рик. И исчезает в портале раньше, чем его пошлют нахуй, догадливый уебок. Рик падает на спину, ударяется затылком о жёсткую черепицу, прижимает ладони к глазам до белых взрывов под веками. Упавшая слеза неприятно щекочет ухо, но Рик не убирает рук. За этой следует другая, и много новых. Рик чувствует, как мокрые волосы прилипают к вискам. - Нахуй Судьбу, говноед, - говорит он. Голос ломается в самом конце, срывается на отчаянный скулёж. Рик прокусывает губу. Железо противно горчит на языке. Дрожь в плечах это не уменьшает. Рик пытается сделать вдох пережатым горлом. И бессильно захлебывается. *** Портал выплёвывает Рика в нервный шёпот сотен голосов. Рик напрягается интуитивно, рефлекторно. Что-то внутри свербит, требует бежать, требует кого-то спасти и кого-то убить. Рик оглядывает коридор: тихий, спокойный, безопасный. Никакой Федерации, никакой трижды переебанной Тэмми, даже захудалой бабочки в потных ладошках местного хулигана. Рик замечает, как группка девушек в чересчур коротких юбках кидает на него взгляд, глаза их расширяются едва заметно под толстым, тяжёлым слоем туши. Они опускают головы синхронно и резко меняют направление, уходя, почти убегая от него в другую сторону, скрываются в кабинете математики. - Мистер Санчез? - Раздаётся слева голос. У Рика дёргается рука в мимолётном желании схватить пушку, он сжимает руку в кулак. - Директор Вагина, мы уже имели честь быть знакомы. Мы можем поговорить у меня в кабинете? Кабинет директора пахнет пылью, чернилами и бумагой. За дверью приёмной слышно, как клацает по клавишам секретарша, за окном дети играют в футбол. Кто-то кричит. Кто-то в коридоре топает ногами. Кто-то смеётся. Звон, с которым чашка становится на блюдце, дёргает обожженные нервы Рика. - Мистер Смит, - говорит директор, спотыкаясь. Расслабляет галстук, промакивает вспотевший лоб. Голос его звучит неестественно спокойно, сдержанно: - Мортимер… - Что с ним? - Звук раздирает связки. Директор вздрагивает. Смотрит прямо, скрещивая пальцы на столешнице перед собой, прямо на журнале с полуголой девицей. - Произошёл несчастный случай. Мортимер потерял сознание во время лабораторной. Он перевернул на себя стол с реактивами. С ожогами его увезли… Рик не дослушивает. Выходит в неестественную тишину приёмного покоя. Смотрит в большое окно, на тонкое, маленькое тело, накрытое простынёй по самое горло. Трубки. Так чертовски много трубок. От тонкого, приглушённого писка аппарата жизнедеятельности пережимает горло. Рик кривит рот, глубоко, резко вдыхая, поднимает горящие влажные глаза к потолку. Первой не выдерживает Саммер. Тоненько всхлипывает и бросается к нему, выбивая воздух из груди. Рик шмыгает носом, обхватывает её поперёк лопаток, стискивает. Утыкается носом в мягкие волосы, пахнущие клубникой. Ворот его водолазки моментально становится мокрым. Бет сидит, сжав коленями трясущиеся руки. Смотрит на него. Её щёки мокро блестят, но она ничего с этим не делает. Просто смотрит. Кивает. Рик кивает тоже. Типа, я тоже здесь. Типа, я понимаю тебя. Типа, ты не одна в этом дерьме. Рик не замечает, когда естественный солнечный свет сменяется на потрескивание потолочных ламп. Он смотрит, как тощая грудь поднимается и опускается под тонкой белой тканью. Ему кажется, что если он хотя бы на секунду позволит себе отвести взгляд, произойдёт непоправимое. И он смотрит. - Почему это происходит? - Спрашивает вдруг Бет. Её голос, хриплый и надтреснутый, болезненный, прорезает абсолютную тишину резко и неожиданно. Джерри рядом вздрагивает. Рик не отводит взгляд. Никто ей не отвечает. На коридор, пустой и мрачный в это время, снова опускается зловещая тишина. Рику требуется долгие двадцать минут, чтобы заставить себя раскрыть губы. Слова проталкиваются через опухшее горло, как слизняки, тяжело падают в напряжённое молчание: - Это я виноват. Он не чувствует облегчения, когда признаёт это. Он вообще ничего не чувствует. Сознание будто немеет, синтетический холодок стекает от затылка и вниз, по позвоночнику. Рик не ощущает своего тела, как будто оно перестало ему принадлежать. - Что ты имеешь ввиду, Рик? - Спрашивает Джерри подозрительно. Гулко звенит железо, когда он откладывает планшет на кресло, поднимаясь. Рик чувствует его присутствие где-то сбоку от себя, но как будто не здесь. - Что ты сделал с Морти? Ты ставил на нём свои эксперименты? Ты его чем-то накачал? - Морти - мой соулмейт, - отвечает Рик совсем на другой вопрос. Бет судорожно, коротко всхлипывает. - Что? Что ты с ним сделал, ублюдок? Ты, мерзкий, грязный… - Джерри дёргает его за лацкан халата. Рик теряет Морти из виду, перед глазами всё исчезает, затапливает густым, душным, красным. Когда он снова видит, Бет оттаскивает его от съежившегося на полу Джерри. Старшая медицинская сестра говорит им что-то, тычет в него пальцем, вздергивает эмоционально руки. Рик видит, что Саммер отводит её в сторону, шепчет что-то, но это происходит будто за тысячи километров, где-то в другом измерении. - Ладно! Ладно! Только не трогай меня. Джерри скрючился на полу, закрывает голову руками. Рик хочет помыть руки, хотя даже ударить не успел. Такой жалкий. Рика тошнит. Он опускает руку и чувствует мягкие, горячие ладошки, обхватывающие его запястье. Он переводит взгляд на дочь, смотрит прямо ей в глаза: разочарованные, презрительные, сожалеющие. Она бросает короткий взгляд на Джерри и морщится, будто увидела перед собой червяка. А потом тянет Рика за руку и сажает его на жёсткий стул, присаживаясь рядом. Прямая, напряжённая, дрожащая. - Давно… - Она коротко откашливается, сглатывает, пробует снова: - Давно ты знал? - С первого взгляда. Бет кивает. Она понимает, как это работает. Но она должна была спросить, чтобы выкроить лишнее время для принятия. - Почему не сказал? - И как ты себе это представляешь? "Дорогая, лет через двадцать я трахну этот ревущий комок костей и нервов"? - Рик вздрагивает от собственной грубой формулировки. Бет сжимает трясущимися руками сидение по обе стороны своих бёдер, обтянутых узкой юбкой. - Я просто не мог не… я не мог… Горло отказывается говорить. Рик скрещивает пальцы в замок, хрустит костяшками. Время тянется, как патока. Рик физически чувствует, как каждое слово липнет к нему, вязко пачкает внутренности. - Ты… Ты делал что-нибудь… - Бет не договаривает, ссутуливается, сжимается как-то резко, втягивает голову в плечи, становясь меньше, тоньше, хрупче. Волосы падают на лицо, скрывая его, и ему вдруг кажется, что перед ним не взрослая женщина, мать двоих детей, а маленькая девочка, которой он читал сказки и дул на разбитые коленки. Рик видит, как появляются маленькие мокрые пятнышки на её юбке. - Нет. Нет, не тогда. Я бы быстрее вынес себе мозги, чем позволил себе… Бет кивает, быстро и резко. Хорошо. Хорошо. Ничего, блять, хорошего. - А сейчас?.. - Ничего из того… из того, чего не хотел бы Морти. Рику не надо договаривать. Не надо пояснять. Бет кивает. Молчит, долго и горько. Кажется, проходят годы, тысячелетия, Рик умирает, разлагается, истлевает, пока его кости, белые и хрупкие, не стирает в мелкую пыль ветер, унося в космическую пустоту, чтобы ещё через миллионы лет не слепить что-то другое. Что-то, что не будет дрочить в глухой темноте комнаты на собственного внука. Что-то нормальное. - Я хотел, чтобы… - Голос не слушается. Бет медлит мгновение, прежде чем медленно продвинуть руку. Требуется ещё одна вечность, чтобы они соприкоснулись предплечьями. - Я хотел всё исправить, Бет. Я хотел, чтобы Морти был счастлив, правда, блять, хотел. Он самый… Я очень… Я… - Я знаю, - говорит она. Тихо и надрывно, будто признавая поражение в битве, в которой никогда не могло быть другого финала. - Я хотел всё исправить. И я облажался. - От Судьбы не убежишь, - говорит Бет. Рик ничего не отвечает. Тишина окутывает их, как вакуум, даже когда больница просыпается ранним утром. Смотрит открытыми окнами, дышит голосами персонала, урчит приборами, как живое существо, как монстр, чудовище из детских сказок, проглотившее непослушных малышей. - Ты это исправишь, - внезапно говорит Саммер, когда мимо в палату пробегает персонал, потревоженный надрывным писком аппарата. Рик считает собственный пульс. В её голосе нет вопроса, только болезненная сухость выплаканной боли. Рик кивает.