Use(ful)less

— Нет… — Эми не хотела верить в услышанное, точно так же как и не хотела верить в уже увиденное. Кио потянулся двумя руками к одной из полок и достал оттуда среднего размера чёрный чемодан, который аккуратно переместился из его рук на полку ниже. Две серебряных защёлки одновременно открылись с характерным щелчком, позволяя парню поднять крышку чёрного железного чемоданчика.       Так как Эмилия всё ещё была на матрасе, не в силах нормально пошевелиться из-за пережитого ею ужаса и полностью опустошённого желудка, она не смогла увидеть содержимое чемодана, но после сказанных Игараси слов ей не сложно было догадаться о том, какой секрет хранил в себе этот чёрный ящик.       Андо недолюбливала татуировки. В её глазах эти чёрные, а порой и разноцветные рисунки смотрелись на теле слишком грязно. Кому-то они шли, но девушке мало на ком нравилось наблюдать эти зачастую странные картинки, и неважно, на белой или смуглой коже. Наверное, её неприязнь к данному виду искусства также обосновалась неприязнью ко всему «извечному».       Татуировка — ответственный шаг, на который никогда не стоит идти по пьяни, во время эмоциональных качелей или же просто от скуки, ведь после можно сильно пожалеть о набитом на коже рисунке, который может и не полностью свестись даже после ряда процедур по его удалению. Что-то настолько необратимое не вызывало в Эми ощущения доверия и поэтому не отзывалось в её душе радостным принятием.       И без того скованная Андо не хотела сковывать себя ещё сильнее, а Кио, видимо, только этого и желал; желал отбить в ней симпатию к противоположному полу точно так же, как и любовь к собственному телу. Он хотел заставить Эми чувствовать себя отвратно, грязно и некомфортно в собственной шкуре, наверное, таким образом оправдывая её скорое убийство. Даже несмотря на антисоциальное расстройство личности в парне всё ещё жил тот Игараси, который был влюблён в Эмилию. Настолько влюблён, что все эти двенадцать лет сдерживал того охотника, что мечтал окунуться в ванну, до краёв заполненную кровью его жертвы. Однако стоило этому второму Кио понять, что природа настолько единолично отдала его Эми в руки Манджиро Сано, связав их души воедино, опьянённый любовью Кио опустил свои руки, позволяя личности охотника полностью захватить власть над телом.       Вселенная обошлась с ним отвратительно, не дав парню даже возможности на нормальное существование. Почему он должен бороться со своими внутренними демонами в одиночку? Почему этих дьявольских зародышей поселили в его голову с ёбаного рождения, передав ему гены психически нездорового отца? Почему у него забрали даже последнюю надежду на исцеление? Ответов не было. Зато был путь, способный заглушить эту боль и дававший возможность обхаркать судьбу со всеми её ебанутыми затеями, выпустив своего внутреннего монстра.       И этот монстр не остановится. Он будет ебать эту жизнь во все дыры, дабы доказать ей, что она всего лишь ничтожная философская абстракция, неспособная дёргать за все ниточки, привязанные к его неосязаемому телу. Если жизнь лишает его счастья, то он сотворит его сам — счастье, в котором счастлив будет только он один. — Я неделю тренировался на свиной коже, чтобы оставить на твоём теле самые красивые буквы, Эми. Я очень старался, поэтому ты должна оценить мой труд, хорошо? — Парень достаёт из чемодана роторную тату-машинку, ручку, картриджи, блок питания и ещё пару каких-то деталек, и начинает собирать инструмент воедино. Эми всё ещё старается не верить в происходящее, однако реальность быстро догоняет её сознание, ударяя его топором по самым мягким местам, вынуждая мозг отдавать в тело множество тревожных импульсов, которые заставляют плоть подрагивать от накатывающихся волн страха.       Она устала. Так, блять, устала бояться, устала переживать за собственную сохранность, устала ловить себя на мыслях вроде «а как мне жить после этого?», устала ощущать себя безнадёжно потерянной для этого мира. Кио уже унизил её, смешал с грязью и рвотой, находящейся на полу этого чёртового контейнера, продемонстрировав это тому человеку или даже нескольким людям, следящих за ней с экранов своих электронных устройств. Сейчас он намеревался оставить на ней несмываемые отметины, которые будут куда заметнее обычных шрамов, пожизненно напоминая ей об этом дне, показательно вырисовываясь перед глазами всех её знакомых и родных; а потом… А что он сделает потом?        Всё-таки лишит её девственности, заставив умереть в муках от отвращения и неприятия чужого тела? Или же придумает ещё какой-нибудь извращённый способ её морального уничтожения? Но главный вопрос, самый огромный, чёрт его дери, вопрос, всё ещё оставался без ответа. Даже несмотря на нынешнее положение, Эмилия понимала, что ей ещё было, что терять, поэтому, даже если сегодня она лишится всего, девушке хотелось узнать причину этого ада. За что Игараси решил так с ней поступить? Где и когда она так сильно провинилась, и провинилась ли вообще? — Что я тебе сделала? — Эми как можно аккуратнее поднимается на ноги и медленно направляется в сторону двери, ведущей к выходу из этой железной, снаружи жёлтой, тюрьмы. Молодой человек на это никак не реагирует и продолжает подготавливать тату-машинку, смазывая в ней все необходимые движущиеся запчасти. Он действительно много тренировался, представляя себе сегодняшний день, поэтому с данным инструментом был уже на «ты». — Ммм… — На мгновение Кио прекращает возиться с машинкой, однако быстро возвращается к ней, устанавливая держатель для картриджей. — Конкретно ты особо ничего мне не сделала.       Андо тянет ручку контейнера от себя, но дверь, конечно же, не поддаётся её напору. Она закрыта — в принципе, как девушка и ожидала. Однако Эми зачем-то снова давит на дверь всем своим весом, заставляя Игараси захихикать. Что за дурёха? — Тогда почему страдаю именно я? — Эмилия прислоняется спиной к железной двери, после чего медленно сползает на холодный железный пол. Голос настолько хриплый и глухой, что кажется, будто у неё сейчас похмелье после двухнедельного запоя. Голова гудит, тело ноет, и в носу снова начинает вонять рвотой. Ей нужен эмоциональный перерыв, иначе тело скоро взорвётся от напряжения, размазывая все её внутренности по стенам этой корабельной коробки. Руки Эми запутываются в её волосах, и она безысходно поднимает голову наверх, замечая в двух углах контейнера камеры видеонаблюдения, неустанно смотрящие на неё стеклянными объективами.       Рука Андо вытягивается вперёд, и она совершает очень нехарактерное для себя действие. Средний палец демонстративно показывается каждой из двух смотрящих на неё камер, вынуждая VIP-зрителя по ту сторону экрана залиться громким смехом, скуривая уже десятую сигарету. Для него данная кинокартина оказывается действительно потрясающей. Зритель с нетерпением ждёт, когда увидит новые эмоции на этом избитом девичьем личике. — Потому что я хочу, чтобы страдала именно ты. В моих глазах ты живёшь для того, чтобы страдать ради меня, — на губах Кио появляется лёгкая ухмылка.       Он столько раз хотел вот так, без каких-либо «масок», поговорить со своей дорогой подругой. Сказать ей, что она лишь пустое место в этом мире, что она существует лишь как его жертва, которая рано или поздно умрёт от его руки как охотника. Она — собака, а всем известно, что собаки долго не живут.       Игараси настраивает количество вылетов иглы в минуту, дабы не оставить рубцов на мягкой коже его щеночка. Скоро он будет творить, скоро это помещение станет местом рождения нового искусства. Андо не понимает его ответа. Скорее, не хочет его понимать. От осознания, что причина её мук — поехавшая башка Кио, его ебанутость, его блядские желания и взгляды, Эмилии стало бы ещё хуже, чем было сейчас. Для психики было легче воспринимать данное насилие как наказание за ошибку, как наказание за какой-то проступок. Она страдает не понапрасну, она заслужила те пытки, что переживала сейчас, она сама виновата в таком исходе — думать так было легче, и она будет продолжать уверять себя в этом до конца, чтобы окончательно не потерять разум. — Понятно, — кратко отвечает Андо. Нет, она ничего не поняла и больше не будет пытаться. Эми ощущает себя странно. Ей кажется, будто сейчас она — это не она, а кто-то другой. Кто-то, кто не плачет от бессилия, как плакала бы та, другая Эми; кто-то, кто продолжает рассчитывать в своей голове наилучшие варианты действий, будто бы кожей чувствуя, что Кио может сейчас разозлить, а что нет.       Ей кажется, будто она сейчас — кто-то, кто делает так, как другая Эми сделать бы точно не смогла; кто-то, кто раз за разом повторяет самому себе, что она здесь сегодня точно не помрёт. И заставляет поверить в это трясущуюся в углу собственного сознания Эми. — Я готов, — разворачиваясь к девушке и с неким интересом разглядывая её на полу у закрытой двери, оповещает Кио. Есть кое-что, что не совсем сходится в его голове. И перед началом второго номера развлекательной программы он решает задать девушке тот вопрос, что продолжает и продолжает мучать и без того истерзанное жизнью сознание парня.       Рука кладёт тату-машинку на мягкую бархатную поверхность, находящуюся внутри чёрного чемоданчика. Парню хватает одного шага, чтобы сократить расстояние между ним и его подругой детства, после чего он приседает на корточки. В голове Эми, словно плёнка из старого фотоаппарата, один за другим проявляются недавние кадры поцелуев, облизываний и побоев, которые настигли её, когда Игараси находился в той же позе, что и сейчас. Из-за этого вся её сущность содрогается, однако это никак не отражается на её физическом состоянии. Девушка старается оставаться невозмутимой, ведь так у неё больше шансов на сохранение ясного ума, а из этого следует, что и шанс совершения необдуманной ошибки стремится к нулю. — Эми, почему же ты не пытаешься сбежать отсюда, ударить меня, а, может, даже убить? — Кио слегка склоняет голову набок, осматривая столь непривычное выражение своей жертвы.       Её глаза, словно закрытые пеленой тумана, смотрят прямо в его, не выражая ни единой эмоции. Одна её щека припухла, пока на второй красовался постепенно темнеющий кровоподтёк. Из одной ноздри её носа виднеется засохшая кровавая дорожка, которая прекращается ровно у начала её всё ещё слегка красноватых губ; у кончика одной губы виднеется ссадина, пока возле второй — не смытый водой алый развод, заканчивающийся где-то у угловатой линии челюсти. Волосы растрепаны, пряди у лица влажные из-за выплеснутой на неё струи воды. Она выглядит прекрасно. — Я только что пыталась сбежать, — голос кажется настолько глухим, что даже в стоящей в контейнере тишине Кио приходится напрячь слух, дабы расслышать ответ своего щенка.       Ответ вынуждает молодого человека скривить губы в лёгкой полуулыбке. Разве это можно назвать попыткой побега? Конечно же нет. Больше походило на попытку размять затёкшие мышцы. На мгновение Игараси восторгается этому холодному равнодушию со стороны Эми, этой малоизвестной ему Эми, с которой, несомненно, хотелось познакомиться, изучить, может быть, даже подружиться. С этой странной Эмилией чувствовалась какая-то неведомая для парня точка соприкосновения, какой-то небольшой островок в огромном океане, где даже они, жертва и охотник, смогли бы прийти к консенсусу и сосуществованию. Как жаль, что времени, как и возможности, на такие сантименты у Кио больше не оставалось. Девушке стоило проявить эту скрытую сторону намного раньше, до момента появления её блядского соулмейта. Возможно, тогда даже психически нездоровый монстр внутри физической оболочки Игараси смог бы полюбить Андо. Такую же расщеплённую надвое Андо. — Ну, да, пыталась. — Кио встаёт обратно на ноги и протягивает сидящей на полу девушке руку. Эмилия кидает полный презрения взгляд на эту ёбаную вытянутую руку, которая несколькими минутами ранее держала её за волосы, надавливая на её голову во время первого этапа развлекательно-унизительной программы. Ей хочется плюнуть на неё; отхаркнуть всю ту грязь, что тяжёлым грузом скопилась в её педантично-нравственной натуре, чем-то схожей с натурой её матери. Вот только нынешняя Эми себе этого не позволяет.       Сейчас не время думать своим правым мозговым полушарием, однако и остатки своей гордости она терять не намерена. Девушка тянет ладонь к протянутой руке молодого человека, но как только практически кладёт свою маленькую ладошку в большую, слегка шершавую, ладонь её дорогого друга, делает вид, что промахивается мимо его руки. Потом она опускает руку обратно вниз, и опираясь ей об пол, встаёт перед Кио на ноги.       Эта показательная попытка побега, показательно протянутый в камеру видеонаблюдения фак и эта показательно неудачная попытка воспользоваться предложенной мучителем помощью заставляют VIP-зрителя, вытирая накатывающиеся на глаза слёзы, рассмеяться в голос. Ему, безусловно, понравилась главная героиня этой кинокартины. Если она сегодня выживет, то, может быть, он даже наградит её за столь великолепную актёрскую игру. — Извини, голова закружилась, — смотря снизу вверх всё тем же безэмоционально затуманенным взглядом, хрипло проговаривает Эмилия. Игараси несколько секунд сверлит лицо своей подруги пристальным взглядом. Он без проблем может ударить её, может запихнуть свой член ей глубоко в глотку, пока она снова не захлебнётся в потоке собственной рвоты, может лишить её права выбора в следующем «раунде», о чём она безумно сильно пожалеет. Но в это же время парню кажется, что, если он так поступит, то проиграет девушке в этой маленькой холодной войне, а с этим небольшим проигрышем потеряет и всё веселье по отношению к процессу. Ведь он устроил это шоу не для VIP-зрителя, а в первую очередь для себя. Поэтому Кио сглатывает в себе позыв наказать Эми за её столь плохое поведение. Андо так же, как и Игараси, ощущает, что его руки сейчас связаны какими-то ведомыми лишь ему одному принципами, из-за чего девушка не боится оказаться наказанной за свою выходку. Его моральный проигрыш будет для неё самой большой победой. — Тогда тебе стоит присесть на стул. Так будет комфортнее — и тебе, и мне. — Эмилия снова удосуживается лёгкой ухмылки со стороны этого чёртового садиста, и её ладони непроизвольно сжимаются в кулаки.       Она хочет ему врезать. Так, блять, чертовки сильно хочет проехаться своим маленьким кулачком по его лицу. За глубоким вздохом следует глубокий выдох, таким образом успокаивая её внутреннего демона. Она — некая другая Андо — не позволит себе сдать свои же позиции и проиграть в этой битве характеров и разумов. Да, она слабачка; да, она практически всегда предпочитала терпеть унижающее чувство проигрыша вместо того, чтобы тратить силы, время и нервы на достижение удовлетворения от выигрыша. Да, она ни к чему не стремится, перед её глазами нет чётко поставленной цели, к которой бы она шла, преодолевая стоящие перед ней преграды и трудности. Большую часть своей жизни она прожила как живая оболочка, лишь повинуясь желаниям и прихотям окружающих её людей, но сейчас она впервые приобрела ярко выраженную цель — выжить. И вот наконец-таки Эми, которая никогда до этого не просыпалась, получила причину для своего пробуждения.       Девушка медленным шагом доходит до деревянного стула, стоящего в другом конце контейнера, и садится на него. Насколько бы неприступной она сейчас ни была, это никак не помогает справиться с лёгкой дрожью, окутывающей всё тело, как только в руках Кио снова оказывается роторная тату-машинка. Чёрный чемодан вместе с содержимым переезжает на другую полку, находящуюся возле стула, предоставляя Эмилии обзор на все мелкие детальки, способные послужить появлению грёбаных нестираемых рисунков на её коже.       Однако она специально не смотрит в сторону чемодана. Андо руководствуется глупой идеей: если она не видит тату-машинку, то и тату-машинка не видит её. Как жаль, что это правило не работает в действительности. — Уж прости, выбор цвета я тебе не предоставлю. Есть только чёрный. — Рука Игараси вместе с «несмываемой ручкой» оказывается совсем близко к девушке. Слишком близко. — Что ты собрался писать? — В памяти Эмилии мгновенно всплывают слова молодого человека о том, что он долгое время тренировался набивать буквы. Поэтому сомнений в том, что он намеревался написать что-то на бледной коже девичьего тела, не было. — Ты ещё не догадалась? — с губ парня срывается приглушённый смех, а его глаза выглядят ещё безумнее, чем до этого.       Возникает ощущение, что с каждой пройденной секундой Кио становится всё безумнее и безумнее, и это ебучее изменение необратимо. Он теряет свою человечность с каждым новым сказанным словом, ведь каждую секунду внутренний охотник всё больше и больше преобладает над его сознанием, требуя получить от выдавшейся возможности максимум. — Эми, что делают со скотом на фермах? — Глаза девушки тут же округляются, а сердце, уже в который раз за день, пропускает удар. Нет, он не посмеет… — Догадалась? — Кнопочка на тату-машинке показательно нажимается, демонстрируя скорость иглы, быстро поднимающейся из тату-ручки вверх-вниз и обратно, не прекращая повторять это действие снова и снова. — По глазам вижу, что догадалась, — слащаво протягивает Игараси, после чего всё-таки даёт точный ответ на поставленный Эмилией вопрос: — Скот подписывают.

***

      Заебали. Как же сильно Манджиро уже заебали эти стоящие на одном месте машины, образовывающие лишь длинную-длинную пробку посреди проезжей части. В Токио сейчас час пик, а это значит, что ни одной дороге у центра города, как и в самом центре огромного мегаполиса, не избежать полуторакилометровых пробок. Как говорится, кто не успел уйти с работы пораньше, тот опоздал на ужин. Таковы законы этих каменных джунглей, однако был один Маугли, не желающий следовать каким-либо законам. Особенно сейчас.       В области левой ладони и правой ноги ощущалась острая колющая боль, которая своими мелкими, но быстрыми покалываниями нервировала даже Сано. Безразличного к боли Сано. В детстве молодому человеку хотели приписать редкую болезнь — врожденную нечувствительность к боли, однако, как оказалось, боль он чувствовал, просто её умело игнорировал. С возрастом это редкое умение настолько хорошо развилось в теле и сознании Майки, что ему уже были нипочём ни удары тупыми предметами, ни сломанные кости, ни болевые захваты и атакующие удары в боевых искусствах. Он не боялся быть искалеченным.       Однако сейчас, из-за того, что боль принадлежала не ему, а напрямую испытывалась телом и сознанием его соулмейта, она ощущалась примерно также, как ощущалась и для Эми. Андо об этом не подозревала, но она могла не переживать о передачи болевых ощущений от Манджиро во время его драк, потому что он не ощущал на себе удары как удары. Поэтому и девушка не ощущала должную боль. А вот Майки приходилось испытывать на себе весь спектр болевых ощущений, пускай и сильно приглушённый его необычной способностью к «невосприятию».       Резко повернув руль влево и проехав между несколькими машинами, достаточно плотно стоящими рядом из-за пробки на дороге с односторонним движением, Майки пришлось свернуть обратно вправо и нагло втиснуться между двумя машинами расположенными на дорожной полосе, крайней к реке. Это приходилось делать раз за разом по той простой причине, что дорога находилась на склоне, из-за чего полный обзор на берег реки открывался лишь при тесном контакте с крайней стороной обочины. Если бы только дорога находилась чуть ближе к реке, парню бы не приходилось тратить время на все эти перестраивания и обгоны. Он мог бы спокойно проезжать на байке меж двух автомобильных рядов, осматривая берег благодаря обязательной дистанции между легковыми машинами.       В кармане джинсов почувствовалась вибрация телефона, оповещающая владельца смартфона о входящем звонке. Майки только хотел снова выехать на сплошную линию, дабы обогнать несколько автомобилей, но звонок остановил его, вынуждая потянуться окровавленной рукой в задний карман своих штанов. На экране телефона высветилось имя — «Кен-чин». — Я осмотрел всю часть берега реки у центра, принадлежащую «Завету». Тут пусто, — без приветствий перешёл к делу Рюгуджи. Сейчас с Майки не было смысла ни здороваться, ни произносить привычное «алло». Следовало говорить лишь коротко и по факту, дабы не вызвать у друга ещё больший прилив агрессии. Дракен не столько боялся физической расправы, сколько переживал о моральном состоянии Сано. Пускай для себя Манджиро считал Эмилию «пустым местом», однако живущая внутри него сущность так не думала, ведь она была плотно переплетена с сущностью Эми, заставляя парня испытывать беспокойство за свою избранную. Всевышний, даровавший им эту связь, наверное, решил проявить на этой паре свои садистски наклонности, переплетя души Сано и Андо не нежной красной лентой, а грёбаной колючей проволокой, содранной с тюремного забора. — Подъезжай к этому берегу с северной стороны. — В том, что Кен смог так быстро осмотреть всю ближайшую к центру сторону реки, не было ничего удивительного. Образовавшаяся там пробка была посерьёзней той, в которой находился сейчас Манджиро, однако разница также была в том, что с той стороны реки пешеходная дорога проходила прямиком у берега быстро текущего водоёма. Понятное дело, что в подобной экстренной ситуации Кен пренебрёг некоторыми социальными нормами и правилами дорожного движения, проехав на своём мотоцикле по пешеходной дорожке, таким образом, осматривая берег и с моторным рёвом проезжая мимо стоящих в пробке автомобилей. Вот она, вся прелесть байков. — Понял, — кратко ответил Рюгуджи и сбросил трубку. Майки убрал свой телефон обратно в задний карман джинсов и под недовольные гудки автомобилистов проскользнул меж двух автомобильных рядов. Колючая боль почувствовалась где-то в области груди, что заставило главу Тосвы сильно сжать руль байка, принуждая небольшие кусочки осколков в одной из его ладоней глубже всадиться в плоть тела.       Он убьёт этого подонка. Превратит его тело в блядское месиво, показательно оставив труп на территории «Завета».       На данный момент «Токийская Свастика» не могла противостоять сильнейшей банде Токио, и Майки это прекрасно понимал. Он бы с удовольствием разнёс эту группировку, как только ему выдалась бы возможность. Вот только было кое-что, что мешало Тосве напрямую противостоять «Завету», и это «кое-что» цинично ознаменовалось словосочетанием «общий бизнес».       Банда под главенством Манджиро проигрывала не столько в силе, сколько в финансах, в то время как «Завет» имел невероятно большой капитал, позволяющий членам грозиться не только кулаками да железными дубинками, но и оружием пострашнее. Если говорить точнее — пистолетами. Даже «непобедимый Майки» ничего не мог противопоставить огнестрельному оружию, ведь, каким бы сильным он ни был, он продолжал оставаться обычным человеком. Да и все те когда-то юные ребята, вступившие в «Токийскую Свастику» по приколу, уже давно выросли.       Вся та мелкотня, что ещё пару лет назад весело гоняла по районам, дерясь между собой на детских площадках, уже сейчас делала первые шаги в глубину «тёмного Токио», где до этого всегда работающий метод «махания кулаками» больше не был настолько эффективным и требовал своей частичной замены на метод «оружия». Вот только чтобы его заполучить требовались деньги и связи, которых у Тосвы не было.       Помимо этого, многие члены банды уже давно достигли совершеннолетия, и многие в скором времени должны были его достигнуть, что вынуждало ребят покидать ряды банды в поисках нормальной оплачиваемой работы, или, того хуже, переходить в банды на подобии «Завета», которые были способны платить своим членам заработанную плату. «Токийская Свастика» только вставала на путь настоящей, взрослой криминальной организации, и этот путь начался с нелегальных уличных гонок с денежными ставками, которые организовывались Тосвой совместно с «Заветом». При этом «Завет» продолжал играть фигурирующую роль в организации нелегальных гоночных заездов. Это означало, что большая часть заработка уходила именно этой банде.       Конечно же банда Сано не собиралась пожизненно работать бок о бок вместе с ебанутыми на всю голову представителями «Завета» и делить выручку «сорок на шестьдесят». Однако сейчас они просто набирались опыта, в скором будущем намереваясь найти свои личные способы для заработка.       И сколько бы Эмма ни отговаривала брата от дурной затеи связать свою жизнь с криминалом, сколько бы Дракен ни намекал Майки о том, что он мечтал о нормальной спокойной жизни, сколько бы старых друзей и хороших знакомых ни покинуло ряды Тосвы с явным нежеланием становиться участниками подпольных махинаций, Манджиро продолжал непоколебимо следовать зову своего сердца, которое тихим хриплым голосом нашёптывало на ушко:       «Это тот путь, что не позволит нам заскучать. Это жизнь, наполненная опасностью, которая заполнит пустоту во мне. Она заполнит пустоту внутри нас».       И Сано верил в эти нашёптывания точно так же, как верил в рассказы своего умершего брата, день и ночь только и делавшего, что рассказывающего о весёлой и интересной жизни внутри своей байкерской банды. Нужно было лишь найти побольше людей, разделяющих с ним эту точку зрения. А Эмилия… А что Эмилия? Она его соулмейт, а значит, у неё просто-напросто не будет другого выбора кроме как следовать вместе с ним за его идеалами. Ведь без неё подле себя душа как-то противно ноет, а многие ночи проходят в раздражающих бессонницах.       В очередной раз нагло втискиваясь меж двух автомобилей и ловя в сторону своей персоны все существующие ругательства от находящегося за Майки водителя, парень осматривает берег реки. Где-то в ста пятидесяти метрах от себя он замечает дыру в ограждении, разделяющую автомобильную дорогу от склона к берегу. На этот раз колючая боль ощущается в области шеи, и это вынуждает Манджиро без каких-либо лишних раздумий выехать обратно на сплошную полосу, теперь имея точную геопозицию его следующего перестроения в правый автомобильный ряд, за которым последует далеко не законно сделанный поворот к спуску со склона.

***

— Эми, выбирай: правая ладонь или левая? — Глаза Кио настолько полны безумия, что на мгновение Эми не верит, что перед ней стоит человек, да ещё и тот, кого она хорошо знала в течение двенадцати лет.       Девушка уже даже не пытается убедить себя в том, что всё это лишь кошмар и она совсем скоро проснётся. Ведь Андо трусиха — она бы уже давно проснулась, будь это всего лишь дурным сном. Кажется, что реальное осознание происходящего настигает Эмилию только сейчас, и то ли от бессилия, то ли от разрывающих её тело чувств девушка издаёт какой-то громкий звук, сопоставимый с коротким глухим криком, — странный, до этого ни разу в жизни не издаваемый ею звук, олицетворяющий собой всё отчаяние её нынешнего положения.       Голос внутри головы предательски повторяет: «Ты будешь разрисована». Исписана именем насильника и мученика во всех самых видных местах, словно кирпичная стена в гетто-районе, хранящая на себе лишь грязные ругательства и бессмысленные надписи. — Тихо, тихо. Не переживай, это будет не так больно, как ты думаешь. — Шершавые пальцы Игараси лёгкими поглаживаниями проходятся по мягкой коже левой руки, совсем не успокаивая, а лишь сильнее нервируя и без того, готовую выть от бессилия девушку. Молодой человек наслаждается этой ситуацией, ведь сейчас его жертва куда больше походит на жертву, хоть и не плачет, как он того хотел. Но ничего, это поправимо. — Эми, твой выбор? Я бы предпочёл правую. — Андо хочется отдёрнуть свою руку от этих противных прикосновений, и, встав с этого блядского деревянного стула, убежать куда глаза глядят. Вот только взгляд натыкается лишь на стены корабельного контейнера, как бы предупреждая, что бежать отсюда некуда. — Тогда я выберу левую, — голос срывается на рык, а глаза горят огнём. Это уже точно не послушная Эмилия Андо, что позволяла каждому мимо проходящему обтирать свои грязные ботинки об её достоинство. Сейчас она зла, она в ярости!       О Боги, у Кио снова встал. Она бесподобна! Он любит такую Эми, очень любит эту вышедшую из себя, потерявшую над собой контроль девушку! Как будто оплот его давних фантазий только что ожил, демонстративно даруя ему взгляд этих яростных глаз. Парень никогда доселе не видел, чтобы эти глаза были охвачены пламенем злобы. Раздражение, печаль, радость, доброта, нервозность, испуг — всё это молодой человек видел не раз, но ярость… Она была новой эмоцией в его коллекции и, даже несмотря на свою новизну, уже стала его самой любимой. — Как скажешь, — открывая небольшую упаковку с одноразовой салфеткой, пропитанной антисептиком, с лёгким смешком соглашается Кио.       Он прикладывает влажную ткань к тыльной стороне девичьей ладони. В и без того прохладном помещении холод от салфетки ощущается как кубик льда, который оставляет после себя влажную ледяную дорожку, раздражая каждую клеточку кожи, которой он касается. Но это неприятное ощущение несравнимо с той болью, которую Эмилии приходится испытать, как только до неё дотрагивается игла тату-машинки.       Игараси крепко сжимает её левую руку, набивая первую заветную букву «К». Андо никогда не ломала кости, никогда не падала с качелей, получая обратно прилетающей сидушкой по голове, никогда не падала с лестницы, разбивая свои колени и локти об пол, поэтому она совсем не привыкла к боли. И сейчас, когда Кио набивал своё имя на её тонкой коже, она хотела заорать, забиться в непрекращающихся конвульсиях, сделать что угодно, лишь бы перестать ощущать иглу, быстро входящую и выходящую из её плоти. Завопить, как подстреленная в лапу собака.       Изо рта вырывается полукрик, как только игла тату-машинки приступает к следующей букве — «И». Девушка безуспешно пытается вырвать руку из хватки мучителя, но тот настолько сильно сжимает её запястье, что в том, кажется, уже перекрываются венозные клапаны, не давая крови правильно циркулировать внутри её ладони. — Не делай резких движений, иначе буква получится некрасивой, — на секунду отвлекаясь от своего занятия, наиграно-серьёзно проговаривает парень, таким образом давая Эмилии понять, что ему похуй, какими получатся буквы. Главное, чтобы они были читабельны.       Буква «О» из-за своей округлой формы оказывается куда больнее, чем предыдущие две. Игла сильно натягивает кожу при поворотах, вынуждая Эми до крови закусить внутреннюю сторону щеки, дабы не издать ещё один крик, который наверняка прозвучит для Кио красивее всех существующих в мире музыкальных произведений, с лихвой переплюнув даже успокаивающие звуки природы.       Игараси стирает остатки чёрной краски с девичьей ладони и с усладой созерцает получившийся шедевр. На покрасневшей, обычно всегда бледной коже ярким пятном чётко прочитываются три не совсем ровные буквы, в совокупности объединяясь в имя «КИО». Неизбежная чёрная метка теперь навсегда останется на одном из самых видных мест на теле Эмилии, намереваясь своим видом пожизненно мозолить ей глаза при каждом случайном взгляде, заставляя мозг прокручивать одни и те же страшные воспоминания о жёлтом корабельном контейнере, о насильно всунутом в рот пенисе со вкусом собственной рвоты, о боли, заставляющей орать из-за невозможности остановить блядское безумие.       Но Андо не позволяет себе заплакать. Не перед ним, не перед смотрящими на неё камерами видеонаблюдения, не в той ситуации, когда от полного поражения её отделяют лишь собственные пролитые слёзы. Она ни за что не заплачет. — Правая ляжка или левая? — опускаясь на корточки и слегка задирая подол чёрной шёлковой юбки снова задаёт вопрос Игараси. В его глазах танцуют чертята. Поймав на себе встревоженный взгляд Эмилии, который до этого был отведён в противоположную от него сторону, дабы не наблюдать за происходящими издевательствами, Кио демонстративно целует её коленку.       По всему телу девушки пробегает озноб. До чёртиков неприятный озноб. Создаётся впечатление, что каждое касание молодого человека оскверняет её кожу, а после намеренно поливает осквернённые участки святой водой, дабы вызвать куда большие мучения от недавних прикосновений. — Я бы выбрал левую, — с уже присущей ему ухмылкой на губах говорит Кио, оставляя второй лёгкий поцелуй на другой коленке. — Правая, — брезгливо отдёргивая колено в сторону шипит Эми, после чего рука молодого человека приподнимает шёлковую материю до половины бедра, что вынуждает Андо как можно сильнее сжать бёдра, дабы не дать этому подонку увидеть кружево её нижнего белья. Это вызывает у Игараси приступ смеха, который он никак не может сдержать, окутывая всё небольшое помещение своими хриплыми смешками. — Эми, чего я там не видел? — И вправду, долгое время воруя её нижнее бельё, чего он там не видел? Однако это никак не меняет того факта, что бёдра девушки продолжают быть всё так же крепко сжатыми. Её взгляд прямо устремлён в глаза парня, и она всеми оставшимися в её теле и сознании силами без слов ясно даёт понять, что добровольно ноги раздвигать не будет.       Она всё ещё играет роль идеальной пленницы, вот только сейчас она это делает скорее от бессилия, нежели осознанно. Но как изначально, так и сейчас она бы не стала без какого-либо отпора выполнять совершенно любую прихоть этого придурка, когда-то именовавшегося её лучшим другом. Быть «послушной» не значит выполнять беспрекословно каждую команду; по крайней мере, не сейчас. — Хорошо-хорошо, не смотри на меня так, а то нам придётся вернуться к первому этапу развлекательной программы, — поднося тату-машинку к правой — со стороны Эмилии — ляжке, слегка томным голосом произносит Кио, и от глаз Андо не скрывается новый бугорок в его паховой области. Сукин сын.       Так повторяется ещё два раза. Два варианта на выбор, сделанный выбор, адская боль в выбранном месте с точным ощущением пробития каждой из трёх букв, а после всё повторяется сначала. Однако последние два выбора оказываются намного изощрённее предыдущих. — Под ложбинкой между ключицами или на правой ладони? — Под ложбинкой. — С Эми снимается свитер, ее оставляют её в одной тонкой чёрной футболке, что вынуждает тело подрагивать от ещё большего озноба. Новая открытая антисептическая салфетка, резкий холод, боль от набивания двух первых букв, более сильное ощущение боли от набивания последней буквы, стирание с кожи лишней краски, новая нестираемая метка. — На щеке или на шее? — На шее. — Всё повторяется с начала. — Умница, Эми. Ты такая молодец! Теперь ты выглядишь как самый настоящий преданный своему хозяину щенок. — Ладонь Игараси ложиться на макушку Эмилии и нежно гладит её по голове, словно собаку, за то, что та выполнила команду «апорт» и принесла ему грёбаную палочку.       Андо старается не смотреть на собственное тело. Старается не думать о том, как со стороны на её коже выглядят все набитые татуировки, повторяющие одно и тоже имя — «КИО». Старается не сравнивать себя с подписанным на ферме скотом, старается не переживать о том, что случится с ней дальше. Она очень старается, но у неё очень плохо это получается.       На глаза наворачиваются слёзы, предательские слёзы, которые вот-вот переполнят слёзные мешочки на краю её глаз и выйдут за их пределы, солёными тропинками скатываясь по избитым щекам. Но внутренняя Эмилия не позволяет пролиться ни одной слезинке, стараясь как можно крепче удерживать собственные мысли и эмоции под железным контролем. Война ещё не окончена, бой ещё не проигран — она выйдет из этого ада победителем, и неважно, сколько ещё татуировок на ней окажется.       Неважно, сколько раз её принудят к любым видам извращений; неважно, сколько человек увидят всё это через экраны своих электронных устройств. Она не проиграет; не в этот раз. И Игараси это прекрасно понимает. По глазам видит, что она ещё не сдалась. Смотрит на неё и впервые в жизни восхищается ей. В глазах Кио Эмилия выглядит как редчайшая косуля, являющаяся мечтой каждого охотника. И вот он — момент, которого он так долго ждал, — время для решающего выстрела в свою самую дорогую и желанную добычу. — Что дальше? — Девушка уже даже не надеется, что на этом весь ад закончится. Андо прекрасно осознаёт, что всё это дерьмо не закончится, пока в живых не останется лишь один из них. И, кажется, её шансы на выживание намного меньше, чем шансы Кио. Хотя бы потому, что она ещё не настолько безумна, насколько безумен он; а в подобной ситуации, выживает не сильнейший. Выживает безумнейший. — Ох… Дальше… — На мгновение взгляд Игараси приобретает тот самый, знакомый Эми обеспокоенный вид, которым парень не раз одаривал её в школе, когда замечал плохое настроение своей подруги. Тот самый по-настоящему родной для девушки взгляд, который заставляет её глаза расшириться от неверия в увиденное. Он вернулся?       Но нет — этот ласковый дружеский взгляд быстро пропадет, сменяясь обратно на уже привычный безумный взгляд. Он исчез. — Дальше последний этап нашей развлекательной программы. — Наступает недолгая давящая тишина, по истечение которой Эми успевает испытать невероятно огромный спектр эмоций: от облегчения вплоть до отторжения. Шестое чувство противно нашёптывает на ушко, что последний этап действительно будет последним. Что совсем скоро всё закончится; закончится либо навсегда, либо на мгновенье, после чего начнётся что-то новое.       Игараси кидает тату-машинку в чёрный чемоданчик, всем своим видом показывая, что этот прибор ему больше не понадобится. Перед тем, как достать с одной из полок какой-то новый инструмент для сегодняшних пыток, голова парня поворачивается в сторону Эмилии. И, пускай Эми этого не замечает, но в его взгляде сейчас можно прочитать… горечь. Ему противно от ощущения самого себя; тому Кио, что сдался под натиском жизненных обстоятельств, блядского невезения, сейчас искренне жаль за собственную слабость, из-за которой его дорогая Эми, любимая маленькая девочка, пережила все ужасы и извращения его второй дьявольской стороны. Она сильная, кажется, даже непобедимая, а он слабак. Самый настоящий слабак, который не смог защитить самого дорогого ему человека от самого себя. Однако сейчас, пока эта его часть ещё частично в сознании, он может сделать для Эми лишь одно — подарить ей жизнь, лишив себя своей.       Молодой человек достаёт с верхней полки небольшую тёмно-синюю спортивную сумку, откуда один за другим достаёт два пистолета. На одном дуле пистолета выгравировано «охотник», а на другом — «жертва».       Андо не удивлена. У неё уже давно не осталось сил на какие-либо показательные эмоции, и, если говорить откровенно, она предполагала, что всё этим и закончится. Её убьют. Пристрелят за то, что она слабачка; за то, что она всю свою жизнь угробила на пресмыкание перед другими людьми, заставив таких, как Кио, видеть в ней лишь объект для насильственных издевательств; за то, что она родилась соулмейтом для Манджиро Сано, который так и не признал в ней своего соулмейта, из-за чего она тоже не хотела призвать в нём своего избранного.       Тогда почему сейчас, в эти последние минуты её жизни, всё, о чём она думает, — это том, как сильно ей хочется вдохнуть его запах? Почему она думает о его объятиях как о самом достойном благословении перед своей смертью? Почему она жалеет о том времени, когда старалась всем своим существом игнорировать наличие Манджиро Сано в классной комнате, корит себя за то, что не подошла к нему первой и не решилась нормально поговорить? Почему она не прояснила ситуацию с самого начала? Почему она умрёт сейчас, так и не узнав вкус его кожи? И опять так много «почему», и так мало «потому что…».       Кио какое-то время возится с двумя пистолетами. Девушка не замечает, сколько конкретно времени проходит за этим действием, но ей кажется, что проходит секундное мгновение, после чего оружие с надписью «жертва» оказывается в её руках. — На счёт «три» я выстрелю в тебя, Эми. — На губах Игараси больше нет улыбки. Его глаза пусты, его голос спокоен, и его вытянутая рука, наводящая дуло пистолета в сторону Эмилии, совсем не дрожит, чего нельзя сказать о руке Андо, которая предательски трясётся, ещё даже не направив пистолет в сторону Кио.       Это тупо, глупо и так иронично, но девушка вспоминает своё первое знакомство вместе с маленьким Кио. Как она с интересом разглядывала нового соседа, как он с таким же интересом разглядывал её и как стеснительно они впервые встретились без присутствия своих мам на игровой площадке у дома. Как у маленькой Эмилии не получалось слепить куличик из песка и как маленький Кио помог ей, вскопав глубокую ямку в песочнице, вылепив куличик из влажного песка, взятого из выкопанной ямки. Когда всё пошло наперекосяк? Когда наступил тот роковой момент, из-за которого два друга детства сейчас наводили друг на друга совсем не игрушечные пистолеты? — Я не смогу. — Из правого глаза скатывается одинокая горячая слеза, рука трясётся, словно при приступе тремора, а голос срывается на последнем слове. Дыхание сбивается, из-за чего рот старается резко, одним вдохом впитать в лёгкие как можно больше кислорода, что вызывает громкий всхлип.       Она не сможет нажать на курок. Она не сможет убить человека. Она не выстрелит. — Я знаю, — как-то грустно произносит Кио, после чего добавляет: — Поэтому я и дал тебе пистолет, ведь смогу выстрелить только я. — Грустная улыбка озаряет его губы. Голос и глаза настолько безмятежны, что девушке кажется, что пистолет в руке для Игараси — дело уже привычное. Хотя нет, ей не кажется — она верит в это. — Раз. — Сердце Эмилии пропускает удар, а из левого глаза также вытекает слеза. — Два. — Второй рукой девушка хватается за вытянутый в сторону Кио пистолет, стараясь одной рукой сдержать дрожь в другой руке. Получается плохо.       Она не сможет. Она не хочет. Она не убьёт. Она может уже опустить пистолет, ведь она не нажмёт на курок. Она уже мертва, но заветное «три» ещё пока не прозвучало, что позволяет Эми сделать свой последний вздох. — Три. — Выстрел. Гул в ушах выжившего. Тишина.       Дверь контейнера открывается (и когда она только успела стать открытой?), и в заполненном отвратным запахом рвоты помещении появляется Сано. Его сердце пропускает удар, как только он видит труп на железном полу.

***

— Боже, ты только посмотри на это представление! — смеясь, что есть мочи, и бросая ещё недокуренную сигарету в хрустальную пепельницу, еле выговорил мужчина. — Этот сучёныш смог вписать в свою кинокартину даже малыша Сано.       Поток заливистого смеха никак не хотел оставлять своего обладателя, но быстро прекратился, как только VIP-зритель стал чуть более серьёзным. — Может, там сейчас ещё и братья Хайтани появятся? Тогда этот шедевр точно сможет номинировать на Оскар. — Человек, с которым разговаривал мужчина, не отвечал на вопросы своего босса, всё так же, стоя на одном и том же месте, продолжая наблюдать за экраном плазменного телевизора, на котором он и его начальник наблюдали так называемый «фильм».       Внезапно на экране плазменной панели появилось небольшое окошко, на котором высветился один вопрос и две кнопки: «сохранить» и «удалить», а сам вопрос гласил: «вы желаете сохранить видеозапись?» — Ах? Так это всё? Неужели этот мальчуган действительно действовал по какому-то прописанному сценарию? — голос мужчины прозвучал слегка расстроено. Он-то надеялся понаблюдать за дальнейшими действиями молодёжи. — Интересно, мне так интересно, — беря пульт от телевизора рукой, на тыльной стороне которой выбита татуировка с иероглифом «наказание», хрипло проговорил мужчина и выбрал один из предложенных телевизором вариантов. — Ох, этот молокосос Кио заставляет и меня делать выбор, — ухмылка озаряет лицо достаточно молодого для своей должности, мужчины. Всё-таки тридцать два года — это ещё не старческий приговор. — Нам забрать тело? — задаёт единственный интересующий его вопрос подчинённый. Его работа — это выполнять его работу, а не слушать болтовню поехавшего на голову босса. — А ты думаешь, малыш Сано его оставит? — задумчиво отвечает вопросом на вопрос VIP-зритель, после чего тянется к новой сигарете своей ладонью с набитым на ней иероглифом «преступление». Мужчина кидает странный взгляд на размытое на экране лицо девушки — главной героини сегодняшней драмы — и, искривляя губы в усмешке, произносит: — Забирай.