Сотни дорог

      С горы Фрост срывается вниз подобно лавине, наконец первым знаменуя суровую зиму, забросив на плечо боевой топор, окружённый волчьими фигурами — дымными, алебастровыми, со сверкающими красным бусинами хищных глаз, напоминающих блестящие ягоды клюквы. Их кислый вкус — такой, что казалось, язык завяжется в узел, — помнится ему смутно. Теперь он знает лишь вкус крови — звериной и демонической, да вкус сырого мяса, которое расходится неровными шматками под лезвием топора. Он спускается вихрем в лес, одевая голые чёрные деревья и землю в кипенно-белое. Он сам — белый и снежный, златоглазый, дитя льда и метели, в которой однажды умер от демонских когтей. И был воскрешён Замёрзшей Матерью. И он не только ведёт эту зиму под руки, словно дурачится вокруг Альны несмышлëным щенком, но ещё и выходит на охоту. Его самого ведёт голод, приходящий на изломе осени, — то ли это остатки человека под новой полубожественной оболочкой, то ли что-то бессознательно-волчье, охочее до лишнего глотка крови, до тонкой косточки, которую хорошо раскусить с хрустом... Фрост заставляет волков броситься в рассыпную, прошуршать жемчужными призраками сквозь бурелом, вспорхнуть по нехоженым тропинкам. А потом один из них приносит ему тушку зайца — катятся алые капли на снег, из распоротого нутра веет теплом, сладкой сырой плотью. Фрост запускает туда пальцы, а потом подносит тушку к лицу — вгрызается, рвёт зубами до тех пор, пока голод не отступает. Но вот в высоком сером небе — будто промёрзшем до самого горизонта — зычным эхом разносится его имя. Альна зовёт назад, потому что пора идти дальше, на континент. Фрост утирает рот рукавом тулупа и отвечает ей криком-кличем: «Подожди, матушка, я с тобой!»