Сказки волчьей Луны

Линия плавно закончилась у основания иероглифа ханча. Через пару минут след растает на стекле, и вид на городской парк снова будет безупречным. Хачжин опустила палец, который теперь был холоднее, чем остальные, и убрала руку от окна. Она с грустью наблюдала как «Сеуль» постепенно таяла, растворяясь в пасмурной прохладе раннего рабочего утра. Прошел почти месяц. Со дня на день дикая вишня в парках зацветет, украсив свою крону пушистыми ароматными облаками из маленьких нежно-розовых цветов. Они превратят ярко-синее небо в кусочки мозаики, которые так и не смогут собрать вместе рассеянно-счастливые взгляды влюбленных пар. По правде говоря, Хачжин не уклонялась от своих обязанностей, стоя вот так у лифта на тридцатом этаже компании «Хансан» в семь часов утра. Она ждала Чонгмина уже около тридцати минут, впервые искренне надеясь, что он проспит, и все отменится. Ну почему именно его угораздило прочитать её запутанные дневниковые записи? Девушка почему-то была уверена, что, если бы её дневник попался Кьянвану, тот даже не подумал бы о том, чтобы это прочесть. И нет, не потому, что это явно не похоже на финансовый отчет, а потому что… — Каков поганец! До сих пор не пришел… Хачжин вынырнула из своих мыслей, и как раз вовремя, чтобы успеть перехватить кимпаб, который Хоашин с досадой впихнула ей в руки. — С кимчи и говядиной, твой любимый. — Ох, боже, спасибо тебе, ― Хачжи крепко обняла подругу, потому что точно знать, когда она не позавтракала, умели только три человека на свете: Енгчжин, Хоашин и Енми. — А он часто болеет? — Никогда, ― мрачно буркнула Хоашин. ― И тем особенно бесит. — Да ладно тебе, кто тут его защищал передо мной недавно? — Это другое совсем, ― помотала головой девушка, и кончик её всегда туго заплетенного хвоста едва не полоснул Хачжин по носу. ― К тому, как он работает вопросов не может быть вообще, он действительно очень умный и талантливый парень, его просто понять нужно. Пока Хоашин задумчиво жевала свой ролл, Хачжин анализировала её слова. — Хоашин… — Мм? — А сходи вместо меня? Хачжин пришлось срочно похлопать подругу по спине, потому что та едва не подавилась рисом. — С ума сошла? — просипела она, закрывая бутылку с водой. ― Мне его и так больше, чем достаточно. Вижу чаще, чем родного папу. — Прошу тебя, Хоашин… Я сегодня ужасно спала, и всю неделю тоже. И с меня две, нет, три, ― Хачжин выставила вперед три тонких пальчика для большего убеждения. ― …три упаковки жаренной курочки из твоего любимого кафе. — Нет, и все. Да и что я ему скажу? В такие минуты в Хоашин просыпалась решительность её отца-военного, которую, впрочем, несколько поколебало щедрое предложение подруги. В последнее время она старалась скопить побольше денег, чтобы отец мог пройти профилактический курс в больнице, поэтому ароматную курочку могла позволить себе нечасто. — Скажи, что я все тебе объяснила, а сама приболела, вот и не смогла прийти. Там несложно, всего-то адаптировать семью Хан под Древнее Коре, в котором они члены императорской семьи. — Императорской семьи? Ого…- судя по теплой улыбке, от которой её круглое лицо становилось румяным, девушка подумала о чем-то приятном. — А кто же там тогда буду я? — Не уверена, разрешат ли нам поучаствовать, но…кем бы ты сама хотела быть? — Уж точно не манерной принцессой, похожей на нарядного дикобраза с этой кучей шпилек в волосах, ― Хоашин забавно водила ладонью вокруг головы, и Хачжин прыснула со смеху. ― Я бы хотела путешествовать вместе со своим отцом. Ездить на лошадях по горам и долинам, греться по вечерам у костра, укрываясь теплой шкурой… Так бы оно и было. Хачжин сворачивала серебристую фольгу от кимпаба в шарик, ощущая приятную шершавость под ладонями. Она подумала о том, что горячее, свободолюбивое сердце Хоашин невозможно спрятать в холодных комнатах аристократии, обитых шелком и лицемерием. — Так ты согласна? — Айгу, не знаю…как-то… — Он идет! Хачжин схватила её за руку, услышав приближающиеся бодрые шаги, сопровождаемые веселым свистом. — Спасибо, Хоашин! — Ты… Хачжин едва успела скрыться за очень кстати распахнувшейся дверью, как за спиной Пак Хоашин вырос Чонгмин. — Доброе утро, сонбэним! — выругавшись про себя, девушка низко поклонилась, и только хорошая реакция парня спасла его от черного хлыста её волос. В детстве Хоашин улучала удобный момент и стаскивала со своей густой шевелюры все резинки, разрушая аляпистую, неровную косу, щедро приправленную разноцветными заколками и бантиками ― плод двухчасового тяжелого труда своего отца. С тех пор её волосы или заплетались в высокий, как у воинов древности, хвост, или оставались распущенными, согревая свою хозяйку лучше любой медвежьей шкуры. — Пак Хоашин? А где Го Хачжин? Ты её не видела? — Чонгмин в который раз поправил прическу, вытягивая шею в поисках девушки. — Она сегодня не очень хорошо себя чувствует, поэтому попросила меня Вам помочь. Она переживает, что дело неотложное, ― отчиталась Хоашин, удивляясь собственной смелости. — Тебя? Чонгмин наконец окинул её недоверчиво-заинтересованным взглядом, засунув руки в карманы темно-синих брюк. — Ну да, я же это…тоже изучала эпоху Древнего Коре вместе с ней, в университете. Ну вернее…приходила на их факультет, на дополнительные лекции. В принципе, это было правдой. Хоашин не была уверена в том, что Хан Чонгмин помнит, что в её дипломе значится факультет бизнеса университета Ихва. Кроме того, такими вопросами в основном занимаются другие сотрудники HR-отдела, однако за несколько месяцев работы с младшим господином Хан, девушка поняла, что за внешним ребячеством скрывается феноменальная память и креативный взгляд в совокупности с дотошностью генерального прокурора. Именно поэтому его должность скорее была формальной. В действительности, Хан Чонгмин был серым кардиналом отдела маркетинга, стать директором которого, по законам компании, ему мешало отсутствие необходимого опыта. Она всегда мечтала стать унтер-офицером и служить своей стране, как это всю жизнь делал её отец, несмотря на старые травмы и покалеченное годами службы в армии здоровье. Даже когда Пак Донгсун был разжалован и переведен на службу в Пусан после того, как отказался поддерживать подавление восстания в Кванджу, он продолжал верить в справедливую и надежную армию своего государства. Однако свою дочь туда пускать категорически отказывался. — Пока в Южной Корее есть смелые и верные солдаты, мне, старику, стыдно не будет, ― приговаривал он в те уютные вечера, когда, устроившись на прогретом полу в розовых фартучках, они с дочерью старательно натирали капусту смесью красного перца, масла и имбиря. ― Но коли девушка появится в их рядах, какая цена будет у их смелости? Так Хоашин и попала на факультет бизнеса, а потом и на стажировку в компанию «Хансан», где её выбрали из нескольких десятков кандидаток на должность заместителя господина Хана Чонгмина. — Так значит, тебе известна идея Хачжин нашего с ней проекта? ― осведомился Чонгмин уже по дороге к «мастерской». Так в компании называли небольшую общую комнату, оборудованную стопками ватмана, канцелярскими принадлежностями, библиотекой, мягкими креслами и кофемашиной. Она была изолирована от общего рабочего пространства, и заходить туда можно было только управляющей верхушке и их заместителям. Обычно это помещение использовали для тайных переговоров, работы над проектами или отдыха вдали от посторонних глаз. — В общих чертах, ― честно ответила девушка. Они подняла жалюзи и, не дожидаясь его просьбы, достала из мини-холодильника молоко для капучино. — Ох, ладно… — Чонгмин почесал переносицу и в конце концов развернул на камфорном столе несколько скрепленных между собой листов, исписанных аккуратными иероглифическими столбиками. — Вот это мои разработки, типа структура. Твоя задача ― вписать сюда перфоманс, весь до мельчайших деталей. Хотя нет, давай начнем с чего-то простого. Вжившись в роль лидера, Чонгмин ходил из угла в угол, поглаживая гладкий подбородок, напоминающий подсолнечное семечко. — Например, мой образ. Я думаю, что должен стать тем, кто модернизирует экономику. Мы построим флот, наладим дипломатию с Европой, а затем пригласим в страну ученых со всего мира, чтобы они придумывали всякие современные штуки, и тогда… Флот? Хоашин представила, как Хан Чонгмин из прошлого пафосно повязывает на лоб голубую ленту и торжественно ведет в бой на горном ручье флотилию из двух десятков бумажных корабликов. — Ты что, смеешься? ― заметив её улыбку, Чонгмин тут же оказался рядом с ней, злобно прищурившись. — Смеешься надо мной? — Я…нет, что Вы, ― замялась Хоашин, подыскивая максимально безопасный аргумент где-то на полосатом галстуке возвышающегося над ней юноши. — Я просто подумала, что Вам бы очень пошел голубой цвет. — Голубой? — Чонгмин отвлекся от своих подозрений. — А почему голубой? — Желтый считается цветом императора. А вот голубой цвет символизирует весну, победу над призраками и удачу. Мне кажется, Вам бы он подошел. — Ты веришь в призраков, что ли? — Конечно. А вы? Её простой ответ и искренний распахнутый взгляд почему-то вызвали в его душе странное смущение. Чонгмин всю жизнь верил в потусторонние миры, вопреки добрым, а иногда и не очень, насмешкам его братьев. Тем не менее, иногда и ему хотелось выглядеть взрослым, солидным бизнесменом, вот почему эту тайну он тщательно оберегал. — Верю! ― Чонгмин вскинул голову и снова пригладил шевелюру. ― Потому что…потому что я их видел. Но, как и когда, не скажу. Мы с тобой ещё недостаточно подружились. Кстати, где мой кофе? — Вот. Хоашин аккуратно вытащила черную керамическую кружку из-под кранов и передала ему. — Я положила туда ещё пакетик растворимого. Так Хачжин делает, и…получается вкусно, ― растерянно закончила она, заметив, что Чонгмин отчего-то поперхнулся.

***

— Поздравляю с началом сезона «Прогулок на природе»! Три пластиковых стаканчика с грейпфрутовым соджу задорно столкнулись в воздухе, организовав незапланированный фонтан. Хачжин наслаждалась южным ветром, воркующим над почти созревшими бутонами на деревьях. Вместе с Енми и Хоашин она сидела на коротко постриженной зеленой лужайке, недалеко от реки Хан и своего любимого парка в компании кимпаба, булочек со сладкой фасолью и нескольких бутылок горячительного. — Вернее сказать, это праздник «Подметания могил», потому что в эту пору принято вспоминать своих предков и возлагать на их могилы иву, ― деловито вставила Хоашин, чем вызвала у вытирающей с коврика соджу Хачжин печальную улыбку. Енми закатила глаза. Она вытащила из корзинки булочку и вручила её подруге. — Поешь свою любимую фасольку и забудь о смерти хотя бы на денек, окей? — В Японии сейчас вообще фестиваль цветов…― мечтательно продолжала Хоашин. — Айгу, она уже все праздники выучила, ― улыбнулась Хачжин, закончив с салфетками. ― И даже уставшей не выглядит! — Штудирует интернет с утра до вечера, между мечтами о том, как Чонгмин зовет её на свидание. Енми хитро подмигнула Хачжин, заметив, как покраснела и насупилась Хоашин, отчего стала ещё смешнее, напоминая недовольного бурундука. — Сонбэ просто увлечен проектом, а я пытаюсь ему помочь, вот и все. Я вообще прикрывала Хачжин, чего вы… — И сама немного увлеклась сначала проектом, а потом и Чонгмном за компанию, ― веселилась Енми, пока Хоашин бормотала про себя какие-то отговорки и розовела все быстрее. — Ну хватит тебе, ― Хачжин похлопала Енми по плечу. ― Я рада, что Хоашин так нравится её работа. — В следующий раз мы с тобой вдвоем должны прийти, ― вставила Хоашин, довольная возможностью перевести стрелки. ― Пока заместитель генерального директора в командировке, нам придется поработать побольше. Хачжин кивнула, задержав взгляд на лоснящейся под солнцем траве чуть дольше. С того момента, когда она видела Сеуль в последний раз прошло больше месяца. И вот уже две недели, Кьянвана не было в городе, а возможно и в Корее. Это было чертовски смешно: из восьми миллиардов людей на земле она скучала по самым далеким из возможных. Девочка из сна и мужчина-чеболь. Странно, что не президент. По вечерам Хачжин до боли в зрачках вглядывалась в потолок, очерчивая контур фосфорных звездочек, составляя из них созвездия. Каждой из этих звездочек она дала имя, в честь одного из братьев Хан. Звезда Со была единственной, которую достигал кончик луча, когда по ночам лунный свет проникал в её окно. Когда становится грустно, посмотри на волчью Луну и послушай её сказки… Хачжин надеялась, что Сеуль там счастлива. И все же, если она хоть иногда смотрела на Луну и прислушивалась к ней, это значило, что они становились ближе. — По крайней мере, мы под одной Луной, ― говорила сама себе Хачжин, постукивая ладонью по груди. Она гнала от себя дурные мысли, но холодные, пока ещё не окрепшие нити, опутывали её сердце, осторожно и неумолимо. Она не могла это не ощущать. — Хачжин?.. Девушка едва успела сглотнуть ком в горле, услышав настороженный голос Енми. — Ты чего? На траву засмотрелась? — Я…я задумалась, ― девушка снова заставила себя улыбнуться. — А ты чего? Хотела ведь что-то нам рассказать? Енми кивнула и выпрямилась, сложив руки перед собой. Она обвела внимательным взглядом обеих подруг и, наконец, произнесла: — Я решила найти свою сестру. — Серьезно? — Хоашин выронила кусочек ролла, но никто этого не заметил. — Ты что-нибудь узнала о ней? — Пока ничего…но один хороший человек вдохновил меня начать, по крайней мере. Я чувствую, что должна. — Вах…вот это новость, ― Хачжин крепко обняла подругу. ― Мы будем с тобой. — Спасибо. Верю, что все будет хорошо. Енми смотрела на лицо Хачжин, которое будто светилось изнутри, на добрые глаза Хоашин, на блики солнца, от которых весь мир будто становился ярче на несколько оттенков, и все же внутри неё шевелилась какая-то полузабытая эмоция: страх, предчувствие, предвкушение?.. У её родителей явно не было таких денег, чтобы заставить руководства детдома молчать. Но кто тогда им заплатил и почему? — Что ж…мне пора. Нужно ещё зайти в одно место сегодня. Хачжин поднялась, стряхивая с розового кардигана остатки пиршества. — Вы тут справитесь без меня? — Куда мы денемся, ― фыркнула Енми. — Береги там себя, хорошо? А ты Хоашин давай заряжай последнюю бутылку! Что бы там ни было, она справится. Когда Бэкхен рассказал ей о своей матери, она действительно почувствовала себя сильнее. Как будто во всем мире они единственные остались сиротами, и все же. Енми шумно выдохнула и заставила себя сосредоточиться на серебряных каплях соджу.

***

Городское кладбище выглядело непримечательным, как и всегда, но пронизанным той особой тишиной, которую не хочется нарушать неосторожным словом или слишком громким шагом. Хачжин почти бесшумно ступала по узкой тропинке, вдоль длинных рядов белоснежных памятников и стеклянных вазочек с миниатюрными букетами живых цветов. Вдали шумели деревья, а прямо над ней плыли кремовые облака, собирающиеся в пасмурную тучу на востоке. Го Енгжин 1992-2014 — У меня с собой нет ивы, прости меня. Хачжин низко поклонилась, по привычке часто моргая. Она и сейчас не хотела, чтобы брат видел её слезы. Девушка достала из рюкзачка несколько свечей и поставила на каменный выступ рядом с могилой. Она зажгла их. Синее пламя, похожее на яблочное семечко, танцевало вокруг фитиля, едва слышно потрескивая. Все свечи, как свечи, и только эта одна все никак не могла успокоиться. Енгжин и при жизни не умел быть, как все. Бунтарь, купивший мотоцикл на последние деньги, а потом зашивающий куртку, чтобы курочка на её день рождения не промокла, пока он вез её из кафе. Он до последнего отказывался верить, что отец их бросил и обивал пороги полицейских участков и архивов, потому что в его мире родители никогда бы не оставили детей по доброй воле. — Я так скучаю по тебе… — прошептала она, уже не пытаясь остановить капли, срывающиеся с ресниц. Он бы обязательно поверил в её сказки волчьей Луны. Он бы долго смеялся сначала, а потом взял бы за плечи и потребовал бы, чтобы она во что бы то ни стало нашла отца своей дочери, потому что это её долг. Но его больше не было рядом, и её плечи совсем ослабли. — Вы просили меня одеваться теплее, а сами? Хачжин не обратила бы внимание на эти слова, не будь они сказаны его голосом. Она вскочила, даже не успев как следует вытереть лицо, и её слезы тут же отразились в пронзительных волчьих глазах. — Ой…простите меня, ― она тут же поклонилась, все ещё не в состоянии разобраться в происходящем. — Вы… — Она медленно подняла голову и заметила, что он стоит у могилы её брата. ― Вы знали Енгжина? — Он когда-то спас мне жизнь, ― без лишних комментариев Кьянван снял с себя куртку и накинул её на плечи девушки. После этого он перевел взгляд на памятник, с удовольствием отметив про себя, что она не попыталась возразить. Просто стояла рядом с ним, тихая, потерянная, кажущаяся ещё меньше под его одеждой. Её хотелось защитить от ветра и человеческой злобы, как одну их тех маленьких свечек, которые она принесла. Ею хотелось восхищаться, потому что, подобно этим свечкам, она продолжала излучать тепло и свет, даже среди жестких камней и серого неба. — Вы никогда не говорили об этом… — обронила девушка, непроизвольно кутаясь в ещё теплую ткань. — Вы никогда не говорили, что он был Вашим братом. Но, судя по всему…― Кьянван присел на корточки и убрал с памятника засохшую травинку. ― Он хорошо присматривает за Вами. Оттуда. Он выпрямился, все ещё наблюдая за пламенем свеч. Хачжин безумно хотелось сделать шаг ― всего несколько сантиметров ― и обнять его. Уткнуться ему в грудь и разрыдаться от боли, усталости и бессилия. Серьезно, её почти не удивила та новая нить, которая появилась между ними, потому что так и должно было быть. Какая-то часть неё тянулась к нему, настолько естественно и беспрекословно, что ей казалось, развернись он сейчас, чтобы уйти, сердце бы сломало ребра, чтобы выпрыгнуть к нему, иначе почему оно так мучительно болит, когда он далеко? Она отвернулась и была почти благодарна ветру, который выбил несколько прядей из ещё утром заплетенной косы. Теперь они хлестнули её по лицу и остались на нем маской. — Это было в 2013 году. Я тогда приехал в Сеул на несколько дней и возвращался поздно ночью после одной вечеринки, организованной Бэкхеном, ― мягкий баритон Кьянвана словно потянул её за какие-то ниточки внутри. Девушка робко отвела волосы от лица и подняла на него взгляд. ― Мне попалась какая-то уличная банда, и один из них был вооружен револьвером, который в итоге выстрелил, ― Кьяван криво усмехнулся. ― К счастью, я хорошо запомнил уроки уличного боя и поэтому справился, но потерял много крови. Ваш брат проезжал мимо. Он увидел меня, бросил свой мотоцикл и вызвал такси, чтобы довести меня до больницы. Когда я пришел в себя, то навел справки. Мы встретились на мосту Кандонгу. В горле будто царапнули ржавой шестерёнкой. Именно на этом мосту год спустя и погиб Енгжин. Хачжин подняла глаза к небу, за которым спрятались последние солнечные лучи, и теперь ошметки серой ваты слепыми зрачками смотрели на неё в ответ. — … он яростно отказывался от любого денежного вознаграждения и просил только ни в коем случае не говорить своей сестре, потому что она та ещё паникерша. Хачжин хихикнула, шмыгнув носом, и на её бледном лице появился легкий румянец. Кьянван почувствовал, что ему тоже стало легче дышать. Это многое объясняло. Неизвестные бизнесмены оплатили похороны её брата, а затем продолжительное время её матери регулярно приходил какой-то денежный грант, замаскированный под премию за заслуги перед страной. Она даже смеялась и говорила, что уж кого и стоит благодарить за мужество в трудные времена, так это тех корейцев, которые не эмигрировали в Японию в первой половине двадцатого века и сохранили культуру до наших дней. Они постояли у могилы в безмолвии ещё какое-то время и, не торопясь, покинули территорию кладбища. Кьянван, снова предложил подвезти её до дома. Точнее, поставил её перед фактом. И Хачжин покорно устроилась уже в таком знакомом салоне, втайне наслаждаясь возможностью погреться в его куртке ещё хотя бы несколько минут. — Вы давно вернулись в Корею? — спросила она, пока дворники быстро скользили по лобовому стеклу, не давая дождевым каплям даже шанса на приземление. — Сегодня утром прилетел в Сеул. А как там девочка из Ваших снов? — Я… ― Хачжин закрыла глаза на мгновение, и горлу вновь стало больно. ― …не видела её уже несколько недель. Кьянван не отрывал взгляд от асфальта, потемневшего от дождя, но Хачжин была уверена, что он терпеливо ждет, пока она сможет все ему рассказать. И, сама того не ожидая, она начала рассказывать, захлебываясь собственными мыслями. — На самом деле, я очень её жду и очень скучаю. Все это время я рассказывала ей сказки. Я называла их «Сказки волчьей Луны». Мы то гуляли по какому-то саду, то писали иероглифы, то смешивали косметические бальзамы. При слове «волчьей» его руки напряглись, но Хачжин списала это на сложную дорогу и потому спокойно продолжила: — Это так странно, я как будто существовала в другой реальности, в реальности древнего времени, и там была другая версия меня. Я видела её. Вы, наверное, думаете, я сошла с ума, и, возможно, так и есть, но ведь Сеуль… В этот момент машина резко затормозила, и Хачжин испуганно осеклась. — Вы помните, что с ней случилось? — прошептал Кьянван и посмотрел на неё так, как тогда в гримерной, когда она впервые сделала ему макияж. Боль, огромная, как океан, отчаяние и надежда. На самом донышке иссиня-черных зрачков. — С той девушкой из Древнего Коре? Она умерла. Я знаю, что она умерла. — Я не знаю. Я почти ничего о ней не знаю, ― Хачжин действительно хотелось его успокоить, сказать, что это просто ничего не значащие сны, и его дочь обязательно к нему вернется каким-нибудь нормальным способом и с какой-нибудь нормальной, нет, самой лучшей на свете, подходящей ему девушкой, да только… — Возможно, там в Коре Вам пришлось многое пережить, ― Кьянван смущенно кашлянул и снова завел двигатель. Машина плавно двинулась дальше. Ламборджини повернул в последний раз и остановился напротив её подъезда в старенькой многоэтажке, которая чудом не попала под программу реновации. Обычно в таких домах площади, в том числе подвальные, скупали опытные инвесторы на социальных аукционах. Вот почему Хачжин начинала нервничать каждый раз, когда после очередного аукциона эти старички группами приходили к её дому и что-то записывали в своих кожаных блокнотах. — Я думаю в любом мире, в этом или в каком-то другом, каждому приходится нелегко, ― вздохнула Хачжин, возвращая ему куртку. — И все же я думаю, что мы должны по крайней мере попытаться быть смелыми и жить так, как нам бы хотелось. Не слушать чужое мнение. Так я решила для себя. Благодарю Вас за помощь, господин Хан. И с похоронами моего брата ― тоже. — Подождите! Хачжин поклонилась и уже собиралась выходить из машины, когда его рука проворно перехватила её запястье. — Когда Вы увидите Сеуль в следующий раз, пообещайте, что расскажите ей ещё одну сказку. Его пальцы бережно гладили её тонкую, как рисовая бумага кожу, под которой неровно бился пульс. — Какую?