Смерть тоже умеет любить

      Последнее, что помнит Гермиона— это слёзы. Свои, Молли и Рона. А ещё чей-то крик, наверное, это был Гарри.       После приговора сознание покинуло Гермиону, она не верила своим ушам, хоть и была к этому готова. Рон бросился в её объятия, но ему не позволили, только отшвырнули прочь. Гриффиндорка видела, как шокирован Гарри, как Артур застыл на месте, как тяжело Рону.       И самое страшное в этом всё, что Гермиона могла подставить своих друзей. Сколько она просила, чтобы они не шли с ней, умоляла остаться дома, чтобы сейчас в груди у неё не щемило так сильно.       Сильные руки авроров ухватили девушку за плечи и развернули. Она в последний раз взглянула на своих родных и покорно пошла за мужчинами. Они довольно улыбались, бросали колкие высказывания, но Гермионе уже было плевать.       Наверное, тоже самое чувствовала Беллатриса, когда лежала связанная на холодном полу. Невероятно тяготящее чувство беспомощности и отчаянья. Мир потерял краски, когда её вывели из зала под красноречивые взгляды присяжных. В каждом из них она теперь видит врага, имена ей неизвестны, но и не нужно, Гермиона запомнила их лица и довольные ухмылки.       Авроры не церемонились, они жестко указывали девушке путь, толкая из стороны в сторону. Их черные мантии расправлялись от скорого шага, путая ноги Гермионы. От мракоборцев пахло, откровенно, неприятно, и Гриффиндорка старалась держаться от них подальше. — Шевелись давай.       Аврор толкнул Гермиону в спину, и та от неожиданности упала на пол. Второй мужчина рассмеялся, подошел ближе и несильно толкнул девушку ногой в бедро. — Поднимайся, — скомандовал тот. — Ненавижу эту работу, постоянно вы плетётесь, — Гермиона вопросительно посмотрела на первого и хотела ответить ему грубостью, но не решилась, — нечего на меня так смотреть, девочка. Мне всё равно, кем ты была, и кто ты есть сейчас, потому что через несколько часов ты будешь сидеть на вершине башни и выть на луну.       Оба мракоборца рассмеялись, а Гермиона лишь послушно встала, отряхнула одежду и пошла дальше по коридору. Она никогда не была в этой части министерства, да и многие присяжные тоже. Эта часть пути предоставлена только аврорам и заключенным. — Вот мы и пришли. Следующая остановка конечная. Азкабан.       Последнее, что услышала Гермиона, как она упала. Голова больно ударилась о деревянный пол, тело ей больше неподвластно. Где-то вдалеке она всё ещё могла разобрать голоса своих сопровождающих, они всё так же смеялись и отпускали нелепые шутки, но слова было невозможно разобрать.       Гермиона пришла в себя уже в серой камере. Всё тело ломило от холода и сырости. Голова адски болела, запястья ныли от веревок, но она нашла силы в себе, чтобы подняться с пола.       Над импровизированной кроватью девушка сразу же заметила окно. Небольшое, едва ли рука могла протиснуться через него, но Гермиона сразу же заметила небо. Оно было серое, местами черное, тучи сгущались над океаном — скоро будет дождь.       Редкие взрывы молнии доносились очень глухо. Чары, окутывающие Азкабан, моментально убивали всё живое, что только могло дотронуться до невидимой вуали. Редкие птицы падали замертво в холодную солёную воду, и Гермиона завидовала им.       Позже на матрасе она заметила робу. Черные полосы делили серую куртку, а нашивка на груди красовалась именем девушки. Видел бы её сейчас Дамблдор, он бы точно не допустил такого. Струйки, обжигающие, такие же солёные как море, слёзы катились из глаз девушки, но выражение лица не менялось.       Только сейчас Гермиона заметила, что джинсы порваны, наверное, издержки транспортировки, а кофты вовсе не было. Одна лишь легкая тонкая футболка обтягивала дрожащее от холода тело. На руках уже выступали зеленые синяки от рук авроров или падения, Гермиона не знала, она понимала только одно, что ещё жива, и эта боль тому доказательство.       В коридоре, за массивной каменной дверью, послышалось неприятное лязганье, а затем глухой удар. Звуки повторились снова и снова, но только всё ближе. Нервно покосившись в сторону дверного проема, Гермиона отошла подальше, в самый дальний угол её небольшой камеры, куда тусклый свет луны не доставал.       Небольшое оконце в двери распахнулась и Гриффиндорка увидела такую же каменную дверь напротив, а затем охранника. — Хватит прятаться, иначе я заставлю тебя вылезти из этого угла.       Неприятный басистый голос прогремел в окне. Гермиона увидела внушительных размеров мужчину, который явно был настроен не дружелюбно.       Девушка встала и подошла ближе к охраннику. — Переодевайся, у тебя три минуты.       Гермиона послушно выполнила указание, зажимаясь в темном углу. Когда теплая ткань джинс покинула тело, а на смену им пришла грубая и холодная тюремных штанов, девушка задрожала ещё сильнее. У неё только что отобрали связь с внешним миром, последнее воспоминание и тепло.       Теперь у неё нет прошлого и будущего, только серийный номер и фамилия, которая кажется сейчас совсем чужой. Будто её жизнь разделилась на до и после, будто не было никогда череды событий, войны и Хогвартса. Она не принадлежала самой себе, и сейчас перед надзирателем стояла вовсе не Гермиона Грейнджер, а безликая девушка, попавшая сюда по чужой милости. — Добро пожаловать.       Охранник сунул в руки поднос с отвратительно пахнущей жижей белого цвета и стаканом воды, после чего забрал старую одежду и захлопнул окошко. Аппетита совсем не было, а от вида этого варева становилось ещё хуже.       Снова отчаяние, новой волной оно накатило так внезапно, что ком в горле застыл намертво, не желая уходить, но слезы не лились больше. Гермиона опустошена, взгляд потух. Она смотрела на своё отражение в воде и не узнавала, это не она, кто-то другой сейчас плавает на дне алюминиевой кружки и содрогается при каждом движении рук.       Кто угодно, но только не она сейчас сидит на сером матрасе, пахнущем плесенью, и смотрит на грозовое небо через оконце. Где же та Гермиона, которую она помнит, вечно всё знающую, делающую верный выбор. Она может выбраться из любой ситуации, но только не сейчас.       С грохотом ударилась тарелка о стену, оставив на ней желтый след. Остатки ужина скатывались медленно, падали на пол и тут же застывали. Посудина немного погнулась, но не страшно, повара выпрямят или оставят так, кому какое дело. На подносе остался нетронутым только стакан с водой.       Головная боль отступила, но совсем немного, кажется, виски будут пульсировать ещё неделю. Что это было? Заклинание или нюхательный порошок? Какого черта её вообще это заботит. Жаль только, что они рассчитали дозу и силу, и она очнулась тут, в темноте, одиночестве, среди пустой камеры и своей боли.       Охранник хмуро посмотрел на засохшее пятно на стене, но промолчал. Для бунта мало фактов, для голодовки — ему слишком плевать. Умрет и пусть, она не первая и точно не последняя.       Верзила забрал поднос, тарелку и пустую кружку, хмыкнув в лицо Гермионе, захлопывая окно. Силы закончились. Она больше не может строить из себя неприступную стену, в этой тесной камере нет места для гордости. Спина болела, когда Гермиона стояла прямо, не ссутулившись перед охранником, и подавала ему посуду, её поступок тут же разошелся по мышцам мелкой паутиной боли и девушку скрутило пополам.       Скудное одеяло не грело, наоборот, от него становилось только холоднее. Как скоро она заболеет и умрет? Ткань её одежды пропитана запахом смерти, плесени и сырости, а через тюремное окно уже вовсю бил дождь.       Огромные капли воды захлестнули лицо девушки. Она подняла подбородок выше, разрешая каплям смыть с себя прошлый день. Усталость тут же охватила её, ноги оказались ватными, сил сопротивляться более нет.       Гермиона очнулась мгновенно. Уши резало от громкого шума снаружи и в коридоре. Она не успела встать с матраса, как окно распахнулось, и Гермиона получила приказ. — Встань у стены и подними руки над головой.       Она послушалась тут же, босыми ногами шлепая по камням, девушка встала там, где было указано. Прошло несколько десятков минут, когда дверь открылась, и в камеру вошел охранник с сопровождением.       Надзиратель прищурился, читая надпись на груди Гермионы, затем что-то записал в толстую книгу с кожаным переплетом и направился на выход, крикнув уже в коридоре. — Грейнджер, 8 камера. На месте.       Дверь захлопнулась, оставив после себя магическое серое облако, а Гермиона облегченно вздохнула. От ожидания в неудобной позе затекли руки, она старалась растереть их, но тепла от тела не шло, мышцы точно заболят ещё сильнее.       Гриффиндорка слышала ещё много фамилий, какие-то ей были знакомы, но больше не вызывало никакого интереса, пока громкий крик не раздался совсем рядом. — Лестрейндж, 6 камера. На месте.       И сердце замерло. «Она живая». Гермионе показалось, что радостнее момента не было в её жизни. Одна фамилия осчастливила ей, как никогда. Гермиона тут же почувствовала запах пороха и свободы, безумия, что излучала эта женщина, и смех волной воспоминаний пронёсся где-то далеко в девушке, у неё появилась надежда.       Призрачная кроха надежды, она тут же пропала. На что надеяться, когда ты в таком месте? Только на то, что сдохнешь ты быстро и безболезненно, и Гермиона это поняла. Тоска накрыла девушку, как накрывают лицо вуалью, пытаясь скрыть его, но Гермиона не скрывала больше ничего. Она разочаровалась во всём на свете, и сейчас она может позволить себе любые мысли и чувства, что никогда не выйдут за пределы её камеры.       Пересчет быстро закончился, голоса умолкли, но не в голове. Гермиона измеряла шагами камеру, теперь она не могла вот так просто сидеть на месте. Что они делали с ней? Через что прошла Беллатриса прежде, чем попасть в Азкабан.       Гермиона была уверена на все сто процентов, над ней издевались, её пытали и держали на волоске от смерти, но она слишком гордая женщина, чтобы попросить о пощаде. Пускай на ней испытывают самый сильный Круциатус или поят ядом, Лестрейндж умрет с гордо поднятой головой и ухмылкой на губах.       Гермиона резко почувствовала себя пешкой. Она готова была умереть в любой день. Путешествуя, никто из друзей не знал, какая сейчас неделя или число, ведь в их деле это не важно, важна лишь цель. А теперь, когда она достигнута, когда Гермиона получила множество отметин и шрамов, она сидит тут, а те, кто и носа не сунул на улицу, вершат судьбы.       Окно в двери распахнулось, охранник резким движением протолкнул поднос с едой в камеру, рявкнув на Гермиону.       Всё та же жижа, только сегодня другого цвета. Девушка мгновенно осушила кружку воды и шумно вдохнула воздух. Баланда осталась нетронутой, даже не полетела в стену, но надзиратель лишь нахмурился и злобно вырвал посуду из рук Гермионы.       За толстой стеной снова раздался щелчок, но девушка не успела проводить умершую птицу взглядом, вместо это она почувствовала, что жизненные силы будто мгновенно испарялись. Гермиона почувствовала ужасный холод, конечности её тут же заледенели, а от дыхания появились облачка пара. — Нет!       Протяжный крик разорвал тишину Азкабана. Гермиона дернулась к своей укромной стене и вжалась в холодные камни, покрытые инеем. Тонкая рубаха промерзла, обжигая кожу девушки. Крик донёсся ещё раз, а затем ещё и ещё.       Кровь пульсировала в ушах Гермионы. От черного липкого страха она сильнее вгоняла свои лопатки в камень, обхватив руками колени. «Надо держаться, надо переждать» — вторила себе Гермиона, но пальцы затряслись сильнее и тело онемело, когда через мизерное оконце она услышала вой.       Серая бездушная масса проплыла мимо, забирая за собой всю оставшуюся радость. Он был не один. Ещё несколько Дементоров Гермиона заметила в другой стороне и за магическим барьером, значит, они тут не случайно.       Дни тянулись бесконечно долго. Гермиона насчитала неделю, может, на пару дней больше, но это всё не важно. Её терзала мысль о том, где сейчас её друзья, чем они занимаются, всё ли у них в порядке.       Чтобы хоть как-то себя занять Гермиона целыми днями бросала бетонные камешки в стену, на которой начертила мишень. К еде она даже привыкла, если не нюхать и быстро глотать, было вполне себе неплохо. К такой жизни нельзя привыкнуть, но облегчить можно попытаться.       Писк в темноте прозвучал громче раскатов грома. Гермиона тут же соскочила на ноги, бегло осматривая камеру. Маленький мышонок, сидевший на полу при свете луны, мирно умывал мордашку лапками и абсолютно не обращал на девушку своего внимания. — Мне нечего тебе предложить, дружок, — Гермиона всё ещё с опаской поглядывала на грызуна.       Мышонок отозвался на слова девушки тихим писком, потом посмотрел на неё полминуты и побежал в дальний угол. Гермиона не успела за ним и когда подбежала к стене, зверёк уже испарился.       Она принялась осматривать бетонную стену в темноте, шаря руками по камням. Если он убежал, значит, где-то есть для него отверстие. Холодные камни отзывались гулким эхом, когда девушка хлопала их ладонями. — Вот оно, — Гермиона наконец нашарила пальцами глубокое бетонное отверстие, ведущее в соседнюю камеру.       Девушка зачем-то оглянулась по сторонам, после чего наклонилась к мышиному ходу и заглянула внутрь. В кромешной темноте Гермиона ничего не увидела, лишь обругала себя за такую глупость.       У неё не было ни бумаги, ни чернил, чтобы отправить хотя бы самое крохотное бессмысленное послание своему соседу. Усевшись у стены Гермиона оторвала кусочек своего рукава и снова увидела мышонка.       На этот раз на серой спине зверька было что-то закреплено. Он покорно сидел напротив Гермионы и ждал, когда она заберет записку. Боязливо девушка отстегнула крохотный кусочек бумажки и развернула. На нём было написано лишь одно слово.

Mudblood?

      Гермиона вздрогнула. Она отбросила от себя записку, и мышонок непонимающе глянул на девушку. Как только бумага коснулась грязного пола, он подбежал к ней и сел рядом, показывая всем своим видом, что никуда не собирается.       Это точно была она. Неровные буквы один в один как на предплечье. Гермиона в секунду вспомнила всю боль, которую нанесла ей Лестрейндж, рука заныла, шрам зачесался, почувствовав рядом своего создателя.       Гермионе нужно ответить. Сейчас же. Она чувствует, как Беллатриса по ту сторону стены ждёт её и злится, что девушка тянет так долго. Гриффиндорка осмотрелась, схватила камень с пола и макнула его в лужу у оконца. Таких чернил хватит лишь на пару букв, но большего и не надо.       Мышонок убежал, через мгновение тишину разрезал хохот. Он был безумным и безумно чарующим. От него Гермиона больше не ежилась и не боялась, она была рада слышать её.