Теряю свободу

Глаза открываются с трудом, даже не с первой попытки. Под веками неприятно, словно насыпали песок, и смотреть на выбеленные стены палаты — а это наверняка больница, — оказывается чертовски сложно. Леви неловко ёрзает на шуршащих стерильных простынях, пытается откинуть одеяло, но попытку пресекает сам на полпути; руки, опутанные трубками, замирают в воздухе, и он укладывает их обратно, давя в себе первое и самое острое желание эти трубки поскорее выдернуть. Возвращаться в реальность оказывается ужасно неприятно. Там, на трассе под дождём, он чувствует себя как дома — он, окутанный скоростью и ветром, привыкает к дорогам много лет назад, а вот к больничным стенам, и тем более к больничным койкам, привыкать не хочет совершенно. Он бывает в подобных местах довольно часто: навещает друзей, кто пренебрегает безопасностью больше, чем он сам, и каждый раз, оказываясь в коридорах или палатах, хочет сбежать как можно скорее. В горле першит, Леви осматривается в поисках стакана с водой, но в итоге замирает взглядом совсем не на нём. Эрвин Смит смотрит на него, опираясь на узкий больничный подоконник, и выражение на его лице не слишком-то довольное. Хотя, возможно, Леви просто кажется через эту толщу песка в глазах. — А ты живучий, — слышит он. Хочется съязвить, хочется сказануть что-нибудь дерзкое и острое, что поставит Эрвина на место, но язык не поддаётся совершенно, слова не складываются из букв, и Леви просто тяжело вздыхает, отворачиваясь от окна. Эрвин, кажется, понимает его без слов. Жизнь Леви переворачивается с ног на голову всякий раз, когда в ней появляется Эрвин Смит. Традиция, от которой хочется сбежать — и однажды у Леви даже получается. Впервые тот появляется на горизонте много лет назад, когда Леви Аккерман не обладает известным в узких кругах именем, не может похвастаться репутацией и доходом. В целом, ничем похвастаться не может, разве что вечными проблемами, которые преследуют его будто бы за грехи прошлой жизни. Он старается подниматься с колен, раз за разом тянуться к лучшей жизни, несмотря на то, что стараться в целом не для кого — родители мертвы, единственный родственничек в бегах, а девчонка, что вьётся рядом, блондинка и красотка Рико, уже начинает понимать, что ничего хорошего от него не получит вовсе. В момент, когда Леви устаёт держаться, перебиваясь случайными и не самыми легальными заработками, когда ему становится омерзительно от себя самого, рядом появляется Эрвин. Поднимает с колен как котёнка за шкирку, тащит туда, где тепло и где есть еда, и даёт всё, что нужно — всё, чего в жизни никогда особо и не было. Леви старается не привыкать. Долги отдавать предпочитает сразу же, не копя их за спиной тяжёлым грузом, но получается далеко не всегда. Их бизнес — тот, который Эрвин открывает, используя умелые руки Леви, — приносит доходы и без каких-либо дополнительных усилий. Мастер из Леви выходит отменный, через несколько лет после встречи с Эрвином к нему и к арендованному Смитом гаражу выстраиваются очереди на ремонт, и приходится жалеть, что рук всего две. Леви впервые за долгое время чувствует себя счастливым и умиротворённым, несмотря на нескончаемый поток машин, починку каждой из которых приходится успевать в срок порой ценой ночного сна. Вот только Эрвину почему-то этого мало. Леви отдаёт ему семьдесят процентов прибыли, чтобы покрыть аренду — и чтобы расплатиться за всё, что тот для него в своё время делает. В день, когда Эрвин предлагает Леви запустить новую услугу — прятать внутрь авто наркотики для последующей перевозки так, чтобы их было по крайней мере очень проблематично найти, — Леви наконец останавливается и начинает думать. Проблема лишь в том, что Эрвин Смит — вовсе не тот, кто готов отпускать от себя важных ему людей. Они расходятся не сказать чтобы плохо. В какой-то момент Леви срывается — и на него, и на его прихвостней, — больше не желая марать руки даже несмотря на прибыль, которая на новых условиях растёт с устрашающей скоростью. Просит вывести его из игры столько раз, что Смита это начинает раздражать; Эрвин, надо отдать должное его целеустремленности (или же зацикленности на деньгах), не сдаётся, пока Леви не сбегает. Вернуть его в первый раз не составляет никакого труда. Во второй тоже — после него приходится придумать другие методы убедить Эрвина его отпустить. Саботаж на нём работает плохо лишь поначалу; после, когда Смит начинает терять прибыль и клиентов, поговорить он всё же приходит. Разговор заканчивается ничьей, результатом никто из них не доволен, но Леви всё же уходит — и его больше не ищут. Эрвин же, судя по всему, всё это время считает, что по долгам тот рассчитывается не целиком. Но почему для этого нужно было ждать столько лет? — Уходи, — голос Леви не громче шёпота. Во рту самая настоящая пустыня, в точности как и под веками, но Эрвин всегда слышит то, что ему нужно слышать. — Мы уже всё с тобой решили, Эрвин. Даёшь мне срок, я в него укладываюсь, и ты отваливаешь окончательно. — Ривай, — усмехается Эрвин, отталкиваясь от подоконника. — Ох, Ривай… — Не надо, — губы шевелятся с трудом, но он пытается изо всех сил. — Не называй меня так. Уходи, пожалуйста. Всё будет сделано. Пальцы Эрвина касаются лёгкого больничного одеяла. Он оказывается так близко за пару шагов, за несколько секунд, и в следующий момент его руки давят на ушибленную в аварии ногу — и Леви шипит, понимая, что не может в ответ сделать совершенно ничего. Не может даже нормально поднять руку — и тем более не может дотянуться до кнопки вызова медперсонала. — В таком состоянии ты беспомощен, Ривай, — продолжает Эрвин, в довершение ко всему чуть склоняясь над Леви. — Ты жалок. Но я щедрый сегодня, так, по старой памяти. Дам тебе ещё… три недели, скажем. А потом приду снова, но на этот раз уже никаких отсрочек не будет — и больница тебя не спасёт. И ещё… Он оборачивается к двери, будто смотрит на кого-то, и Леви щурится, силясь повернуть голову туда же. — Скажи своему щенку, чтобы не мешался под ногами. А то однажды я ненароком на него наступлю. Эрвин выходит, тихо прикрывая за собой дверь. Кое-как, через пронизывающую всё тело боль, Леви поворачивается ко входу. Но за дверью, он замечает, никого нет.

× × ×

В первый раз с момента аварии он видит Эрена несколько дней спустя. Тот лежит головой на краю его кровати, едва касаясь макушкой бедра; длинные волосы мечутся по одеялу, плечи накрывает его — Леви — кожаная куртка. Эрен похож на огромную чёрную птицу, и эту птицу Леви будить не решается, а вскоре и сам проваливается в беспокойный сон, большую часть которого вместо чего-то интересного перед глазами пляшут назойливые точки. Когда он открывает глаза в следующий раз, в палате уже никого нет. Его выписывают ещё через два дня, к удивлению и его самого, и к удивлению Йегера, который якобы случайно оказывается в этот же день в больнице — заявляет, что приходит встретиться с отцом. В откровенную ложь Леви верить не хочет, но и переспрашивать и давить не планирует — ему, на самом деле, всё ещё хватает их ссоры. О ней он особо жалеть не собирается, но возвращается мыслями в тот вечер слишком часто. Каждый день в больнице, и даже сейчас — пока Форстер увлечённо рассказывает что-то Эрену, сидящему на переднем сидении флоковского авто. В том, что Флок сам вызывается подвезти его из больницы до дома, Леви тоже сомневается. — Спасибо, — благодарит он, кое-как вываливаясь из машины. Болит, ему кажется, абсолютно везде, хотя и обходится без серьёзных травм. Несколько трещин в рёбрах, ушибы разной степени тяжести вместе с синяками по всему телу, ну и штифт в руке, который не позволит ему работать в ближайшее время в полную силу — слишком малая плата за ту аварию. Флок салютует в открытое окно, и Леви обходит авто, чтобы коротко постучать в окно, где сидит Йегер. Тот опускает стекло только после того, как Леви стучит ещё раз. Но поворачиваться к нему, судя по виду, не планирует. — Спасибо, Эрен. Ответа он даже не ждёт — знает, что Йегер теперь будет играть в молчанку, и вряд ли ещё раз появится на пороге его дома хоть раз. Леви, что странно, ошибается. Он никак не может понять всё то, что творится у Эрена в голове. После всего, что Леви говорит ему тогда, стоило бы и правда продолжать держаться подальше. Его слова — вовсе не то, что прощают, даже несмотря на то, что правды в них ноль целых и ноль десятых. Эрен за всё время их знакомства не показывает себя как человек, который будет вестись на любую сказанную ему чушь, но также он не похож и на того, кто эту чушь будет стараться проверить. Эрен — это пламя, вспыхивающее на месте разлитого бензина от малейшей искры. Ему всегда хватает секунды, чтобы зажечься, и после себя он если что и оставит, то только выжженную землю. И он совсем не из тех, кто будет приберегать себе возможности всё вернуть — он даже их совместные фотографии предпочитает сжечь в металлической миске на кухне. Поэтому неровному стуку в дверь в конце недели Леви удивляется, но ковыляет открыть. Эрен на пороге всё ещё напоминает птицу из больницы — в его же куртке, которую, кажется, уже пора бы ему подарить, с нахмуренными бровями, с совершенно нечитаемым выражением на лице. Он проходит в квартиру, не здороваясь и не спрашивая о самочувствии, и молчит весь следующий час, пока готовит простенький обед — в желудке Леви не бывало еды вкуснее все последние дни. Йегер уходит, не предприняв попытку завязать диалог, и возвращается через несколько дней. Бросает на стол связку с апельсинами, уверенно проходит на кухню, чтобы достать аптечку Леви, в которой всегда есть лекарства на все случаи жизни, и кивает, указывая на высокий барный стул. — Что ты делаешь? — Леви хмурится, но на стул зелазает, стерпев мелькнувшую в рёбрах боль. Он ожидает услышать что угодно, например, что Эрен о нём беспокоится. Услышать это он не просто ожидает, а до ужаса хочет, хоть и пытается себе в этом не признаваться. Сценарий, в котором Эрен исчезает из его жизни, при этом оставаясь в безопасности, всё ещё кажется ему единственно верным. В чём он уверен так же сильно, как в этом — в том, что он чертовски скучает. Скучает по Эрену целиком, особенно по его рукам, которые трудятся над его порезами и ссадинами, снимая старые повязки и осторожно, одну за другой накладывая новые. Леви замирает под этими движениями, старается не дёргаться лишний раз и не издавать ни звука. То, что он пытается насладиться близостью Эрена и его прикосновениями, он признавать не хочет — ему кажется, так ведут себя разве что до конца отчаявшиеся люди. Леви Аккерман искренне старается не быть таким человеком. Эрен заявляет, что о смене повязок его просит Гриша, и что это — просто необходимость, с которой он может помочь. Эрен, помнит Леви, никогда не умел убедительно врать. Когда он удостаивает его своим визитом снова, всё повторяется: апельсины, повязки, короткие фразы, брошенные словно бы по принуждению. Он отдаёт Леви один из своих старых и ненужных телефонов взамен разбитого — о том, почему в него уже вставлена его сим-карта, Леви не спрашивает. О том, почему полторы недели он проводит без связи и ничего с этим не делает, предпочитает не думать тоже. Сообщения Эрвина он просматривает не сразу, и ещё позднее замечает смс, которое точно помнит, что не отправляет сам — в нём Эрвина Смита просят пойти в очень интересном направлении, и Леви удивлённо приоткрывает губы, выдыхая шумно и резко. Фраза о щенке, которого стоит придержать, наконец обретает смысл. — Тебя не учили, что пользоваться чужими сим-картами не очень красиво? — Леви осторожно спускается со стула, принимаясь складывать развороченную Эреном аптечку, приводя всё в первоначальный вид. Йегер жмётся к краю дивана, по телевизору идёт какая-то викторина, которую он наверняка даже не слушает и не смотрит. Леви убирает аптечку на полку, пользуясь здоровой рукой — вторая всё ещё висит в бандаже. — Не учили, — отрезает Йегер, начиная пальцами отбивать ритм на собственном колене. Другой рукой он шарит по дивану и, найдя пульт, несколько раз клацает кнопками, прибавляя звук. — Зато меня учили, что некрасиво наёбывать людей, которые тебя любят. Ну что, один — один? Леви не может сказать, что задевает его больнее: слова Эрена о любви, которых он не ожидает, или же интонация, с которой тот их произносит. Невыносимо становится, когда одно накладывается на другое; Аккерман застывает, здоровую руку прижимает к груди, словно пытается от чего-то защититься — от мальчишки, который ему признаётся в чувствах? — и хмуро смотрит на макушку Йегера дальше. Они часто говорят о свободе, но ни разу не говорят о любви. Но три слова, от которых какая-нибудь девчонка может словить сердечный приступ, постоянно рядом с ним. Утром, когда Эрен сонно отмахивается от него и не идёт завтракать, а потом каким-то чудом затаскивает и самого Леви обратно под тёплое одеяло. Днём, когда тот внезапно заявляется к нему в мастерскую с ароматной пиццей — и когда отрицает пропуски занятий в университете. Но особенно часто он чувствует всё это вечерами, стоит только зайти в квартиру — домой, — и задержаться в коридоре у двери, то и дело прижимаясь к губам Йегера своими, деля с ним одно дыхание на двоих и проталкивая ему меж губ простые, но так много значащие фразы. Ночью, когда Эрен уже спит, привычно забросив на него руку и ногу, Леви думает, как и всегда глядя в белый потолок — о свободе, которой у него нет, о любви, в которой он боится признаться, и об Эрвине Смите, которого можно с лёгкостью обвинить и в одном, и в другом. — Я тебя не обманывал, — едва слышно проговаривает Аккерман, обращаясь к затылку Йегера. — По крайней мере не на деле. Он напоминает себе муху, попавшую в сеть большого и сильного паука, и которая только и может, что барахтаться и, по всей вероятности, ждать своей участи. Леви всё ещё не знает, как лучше поступить — и ни у кого не просит совета, предпочитая свои проблемы решать самостоятельно, даже несмотря на то, что в целом у него есть, к кому идти. Вот только прятаться за чужими спинами Леви Аккерман не любит. Эрен совсем не делает ему проще. Если поначалу Леви кажется, что тот выполнит свою задачу новоиспеченного медбрата и уйдёт, то после Эрен снова и снова опровергает все его домыслы. Он задерживается, он остаётся, он не сбегает — и это одновременно лучший и худший из возможных вариантов. Леви не знает, каким именно способом будет проще защитить Эрена — который определённо точно попадёт под раздачу при дальнейшем промедлении. И уж точно он не будет в безопасности, рассекая на машине Флока с одного конца города на другой. — Ладно, не важно, — вздыхает Леви, подходя к дивану. Йегер напрягается, стоит остановиться у него за спиной. — Давай поговорим? — А давай не будем? — слова, судя по виду, даются тому тяжело. Он щёлкает кнопкой снова, но на этот раз выключает телевизор. — Разве не наговорился со своим мистером Настоящий Мужик? Или вы только на потрахаться встречаетесь? Так вот, тебе бы пока лучше обойтись без резких движений. Эрен оборачивается, вскидывает голову и находит упрямым взглядом Леви. Смотрит ему в глаза так внимательно, что земля от этого взгляда начинает уходить у Аккермана из-под ног. — Я уж думал, он вообще не удостоит тебя своим присутствием, а нет. Сегодня явился, торчал на парковке. Поздравляю, достойное поведение, сразу видно, как сильно он о тебе переживает. — Эрен продолжает выплёвывать фразы, распаляясь с каждой всё сильнее. — Но не бойся. Он меня не видел. И я больше не приеду. Хотя ты это… Он кивает на мобильник в руках Леви и наконец подскакивает с дивана, принимаясь одёргивать футболку. — Звони, если что. Если вдруг настоящий любящий мужик снова проебётся на неделю, а ты не сможешь даже в магазин спуститься. Помогу, как хороший мальчик. В свободное от порносайтов и школы время. Гостиную Леви пересекает в несколько шагов, пока Эрен беснуется, выплёскивая в воздух все свои подростковые фантазии про него в одной кровати с Эрвином Смитом. Он сжимает зубы едва ли не до скрипа, пока проворачивает ключ во входной двери, а после опускает связку себе в карман — туда Йегер точно не полезет, а значит и не сбежит в ближайшее время, хотя уже к этому очень, судя по всему, близок. — Погоди, что? Леви в очередной раз за этот до предела странный день застывает каменным изваянием у двери, найдя в себе силы прокрутить слова Эрена в голове ещё раз, выплюнуть сухой вопрос и опереться здоровой рукой на дверной косяк. Все мышцы сковывает страхом, всё тело становится недвижимым; Леви сводит лопатки, втягивает шею, невидящим взглядом смотрит в пол, и даже не замечает, насколько сильно белеют костяшки стиснутых пальцев. Эрен видел Эрвина у его дома. От этой мысли его начинает тошнить. Леви пытается дышать — глубоко и размеренно, как его однажды учит Изабель, единственный человек из окружения Смита, не видящий в нём только возможную прибыль. Едва ли не единственный друг в тот тёмный и страшный период его жизни, протянувший ему однажды руку помощи, которую Леви по неосторожности соглашается принять. Несколько лет спустя Изабель умрёт у него на руках, и всё, что останется от неё на память — цепочка с крестиком, которую Леви теперь носит сам, и несколько дыхательных упражнений. Смит же так и не признает свою причастность — не признавал тогда и вряд ли сделает это сейчас. — Эрен, — Леви шумно выдыхает, мешает с воздухом слишком знакомое и важное ему имя. — Всё, Эрен, заканчивай. Хватит истерить. Его голос глухой, его глаза, стоит обернуться и поднять на Йегера взгляд — холодны и безжизненны. Пальцы всё ещё чуть подрагивают, ноги — сплошная вата, но он упрямо возвращается к Эрену, стоящему у дивана, и с силой толкает его ладонью в грудь, заставляя рухнуть вниз. Леви готов к сопротивлению. Не уверен, правда, что прямо сейчас сможет с мальчишкой совладать — без второй рабочей руки он не представляет из себя ту силу и опасность, как раньше. — Я буду говорить, а ты будешь слушать, идёт? Ответа он в целом и не ждёт. Опускается на журнальный столик, который Эрен переворачивает неделей ранее, давит резкий, полный боли выдох, и поднимает на Йегера взгляд. Это — одновременно так нужно и так сейчас невыносимо. — Эрвин нашёл меня, когда мне едва стукнуло двадцать. Заработок я себе тогда искал любой, какой поможет не сдохнуть от голода — мне не на кого было рассчитывать, роднёй и их заботой по жизни я снабжён не был. Он нашёл меня на волоске от смерти и по горло в долгах — буквально вырвал меня из-под ножа одного типа, который после сам догадайся почему больше никогда не появлялся на улицах. Эту часть своей жизни Леви предпочитает не то чтобы не рассказывать никому — он старается и сам лишний раз не вспоминать о ней. Сейчас, спустя несколько лет с их с Эреном знакомства, он может только удивляться, почему Йегер никогда не пытался завалить его вопросами о том, кто он и откуда он. Возможно, с этого и началась их с ним свобода. — Типу с ножом я задолжал прилично. То, что его самого уже не интересовали долги, не отменяло того, что на неотданные деньги нашлись другие желающие. Эрвин тогда выплатил всё за меня, но взял с меня обещание отработать всё, что он мне даёт — и нет, Эрен, руками, не телом, — Леви морщится, цепляясь за Эрена взглядом, и не сводит с него больше глаз. — Я с ним не спал, если тебе вдруг интересно. Все следующие годы я впахивал, чтобы всё ему выплатить, а после втянулся. Во многом благодаря ему я сейчас тот, кто я есть — с большой базой постоянных клиентов и с руками, растущими из нужного места. Но потом Эрвину стало мало, и тогда у нас с ним начались проблемы. Постепенно, фразу за фразой, он выкладывает ему всё. Умалчивает детали, которые ничего не изменят — про смерть Изабель, про то, как Смит подставляет Фарлана, которого забивают бывшие друзья на глазах у Леви. Это всё, возможно, он расскажет чуть позже — если Эрен будет всё ещё не против делить с ним их свободу, и если, конечно, ему вообще будет, с кем её делить. В том, что из этого всего он выберется живым, Леви начинает немножечко сомневаться. То, что Эрвин узнаёт о его пристанище тут — плохой знак, просто худший из всех возможных. Прикрывая глаза и ненадолго оказываясь в темноте, Леви думает о том, когда именно об этой квартире узнаёт Смит — и мысль, что он мог знать уже не первый месяц или даже год, заставляет его ссутулиться, закрыть ладонью лицо и снова вспомнить спасительную технику дыхания. — Срок, который он мне поставил, я пропустил из-за аварии. Не уверен, что она не была подстроена, — Леви распрямляется, но говорить громче у него нет ни сил, ни желания. — Теперь у меня есть время до конца месяца — но знаешь, я не найду столько денег, даже если буду работать сутки напролёт. Даже если подниму на ноги всех своих золотых клиентов и если начну стричь с них втридорога, впаривая ненужное. Но я больше никогда — слышишь? — никогда не соглашусь на то, что мы с ним проделывали раньше. Я вышел из этого дерьма много лет назад, Эрен, вот только оно никак не хочет меня отпускать. И у Смита, к сожалению, на меня слишком много всего, на что можно давить. По столику, которому достаётся и без того, он чуть придвигается вперёд. Ещё немного — и упрётся коленями в острые коленки Йегера. — Он видел тебя. Тогда, в больнице. Сказал следить за тобой, иначе достанется и тебе, и я не прощу себе, если с тобой что-то случится. Я должен обеспечить тебе безопасность, а сам едва ли могу без посторонней помощи сходить в туалет. Под тяжелый, полный боли выдох Леви отводит взгляд. Свет из приспущенных жалюзи полосками разрезает комнату, опущенную в тишину, но это, думает он, едва ли не самый долгий и самый тяжёлый их разговор за все эти два года. Было глупо надеяться, что его время никогда не придёт. — Прости меня, Эрен. Я проебался, я затянул в опасность тебя, но я обещаю, что постараюсь всё это решить. Главное не делай глупостей сам, я тебя прошу. И если в своих действиях Леви более-менее уверен, то от Эрена Йегера, находящегося в эмоциональном раздрае, можно ожидать чего угодно.