О целебных свойствах минеральных вод и жизненных хитросплетениях

***

      Всю ночь Олег провёл без сна, — бессонница не была для него в новинку, — периодически нащупывая пистолет под подушкой, так, на всякий случай… Судя по тому, что его не скрутили ещё с утра, Гром совладал с собственной совестью и решил пока о нём не заявлять. С безразличным смешком Волков подумал, что бывший полицейский сжалился и даёт «старому вояке» отдохнуть. Да-да, старому вояке, которому вот-вот стукнет тридцать пять, хотя сам он чувствует себя так, будто в два раза больше…       Помнится, Вадик, бывший олегов сослуживец, будучи несколько старше и опытнее, травил при нём те смешные по своей невероятности армейские байки про выживание и чудесное спасение из самых безвыходных ситуаций, воскрешение чуть ли не из мёртвых. Тогда, лёжа на жёсткой койке в госпитале со своей первой «царапиной» от вражеской пули, Олег с открытым ртом слушал удивительные истории, ещё не представляя, сколько раз сам будет выкарабкиваться за счёт своей неправдоподобной везучести. И если это тот неизвестный и далёкий бог хотел прибрать его к рукам, то у Волкова, очевидно, пожизненный — точнее, пули так до шестой, — контракт с сатаной.       Но во все эти россказни про спасителей и искусителей Олег перестал верить со второго года в детдоме. И тогда он сотворил себе личное «божество» и до сих пор оставался единственным и самым верным последователем. Не отступился от своей веры даже тогда, когда свистели пули над окопом и все сослуживцы, кроме Вадика, начинали шептать молитвы, которых никогда не знали. Даже тогда, когда пули летели прямо в него. И если Яхве скромно довольствовался сотнями ягнят, то это «божество» требовало исключительно человеческих страданий. Волков научился добывать их для него даже из самого себя и не мог не признать, что получал от этого некоторое мазохистское удовольствие. Тот, кому и в кого он верил больше всех на свете, не «Diavolo Russo» и не чужой аватар — он просто по-детдомовски «Серый», потому что остальное — утрированная поэзия.       Олег перевернулся на другой бок.       Разумеется, Разумовский никакое не божество, а человек. Незаурядный. Но человек из плоти, крови и страстей, с которыми он не был в состоянии совладать. Единственная его сверхспособность заключалась в том, что без него всё в олеговой жизни резко теряло смысл.       Волков, кажется, тоже был человеком, только его душа требовала не чужой боли, а отдушины и спокойствия, причём давно. Ему было сложно признать, что он не железный, — а если вдруг и железный, то проржавевший насквозь, — ещё сложнее было сказать: «…нам нужна передышка, я бы сгонял куда…» И услышать отказ: «…у нас столько дел! Ты ещё даже не представляешь… Сгоняй один, если хочешь». Согласиться и увидеть в синих глазах напротив непомерное удивление. Забронировать первые попавшиеся билеты и номер, едва ввалившись в наспех мебелированную, но наконец такую свою-личную-персональную квартиру. Вывалить все чистые вещи в чемодан и в бессоннице проворочаться всю ночь перед отлётом. Последним рубежом было трясущимися руками — ПТСР не пропьёшь — набрать: «Таблетки выпил?» — и отключить телефон хотя бы на ближайшую пару дней.

«Свободным стану я от зла и от добра, Моя душа была на лезвии ножа…»

      Нет, вдох-выдох. Олег усилием воли заставил себя положить мобильник на прикроватную тумбочку и перекатиться на другую сторону кровати, чтобы было лень тянуться и желание включить-написать-позвонить отпало. Серый не маленький, таблетки ему, вроде, помогают, волноваться, конечно, есть о чём, но Волков попытается не; он тоже взрослый мужик уже и вполне может провести несколько дней наедине с собой и своими мыслями, пусть с этим хмурым типом в зеркале не всегда бывает просто. Олег любит порядок, а в последнее время у него в голове горячая и зыбкая каша, которая вот-вот перельётся через край непрошенными эмоциями. Вдох-выдох, вдох-выдох.

«Я бы мог ведь должен с тобою быть, Я бы мог обязан про всё забыть, Я бы мог не могу тебя не любить…»

«Алло?» — Здорово… Ты как там? «Нормально». — Ммм… «Как отдыхается?» — Сойдёт, — Волков безбожно лгал. «Угу…»       Последовала длительная пауза. — Ты таблетки выпил? «Разумеется, я же не дитя малое. Олег, у меня по всему дому стикеры, а у Марго — напоминалка, почему ты спрашиваешь это каждый раз?»       Снова пауза, во время которой Волков раздумывал над ответом, а на другом конце слышалось щёлканье клавиатуры.

«Но это лишь игра…»

      «Потому что мне больше нечего у тебя спросить… потому что и тебе нечего у меня спрашивать, да ты и не хочешь…» — всё это Олег подумал, а вслух произнёс: — Постарайся лечь хотя бы не утром. «И ты позвонил мне в три ночи, чтобы сказать это? Тут до утра полчаса!» — Тогда хотя бы не днём, — нашёлся он, — ладно, спокойной ночи. «Пф, — Серый принуждённо фыркнул, — спокойной, Олег».

«Даже в шуме ветра за спиной Я не забуду голос твой И о той любви (не)земной, Что нас сжигала сожгла уж в прах…»

      Положив трубку, Волков почувствовал некоторое облегчение, за что не преминул укорить себя. У Серого — Марго, коды и далеко идущие планы, у Олега — какие-то чувства, которые он не должен, не имеет права испытывать. Он вспомнил, почему обещал себе не звонить «домой» до возвращения из Кисловодска. Надо будет поработать над самоконтролем. Волков выключил телефон и забросил его в нижний ящик тумбочки, сложил руки под головой и вновь уставился в потолок.

«И я сходил схожу с ума, В моей душе нет больше есть Места место только для тебя…»

      По-хорошему, нужно было судорожно собираться и бронировать другой отель, санаторий — всё равно, — главное, чтобы подальше отсюда, там, где Гром его не достанет. Но… как же плевать! И если в течение дня он ещё как-то беспокоился о правильности своего решения остаться, то сейчас Олег ощутил какое-то безразличное смирение, которое пришло на смену такой же безразличной тоске и приковало его к постели, так и не принеся с собой желанного облегчения. В голове расползлась напряжённая пустота — лучший друг бессонницы. Невольно прислушиваясь ко всем уличным шорохам и звукам из коридора, с натянутыми, как тетива лука, нервами Олег пролежал до рассвета, а затем провалился в обрывочную дрёму с беспорядочными видениями, приходившими то ли во сне, то ли наяву.

***

      Утром в зеркале Игорь обнаружил седой волос в своей густой каштановой шевелюре. Ещё один седой волос. Сегодня, впервые за долгое время, он взялся как следует рассмотреть себя, сам не зная, что намеревался отыскать в отражении. В любом случае надолго его не хватило: бросил тяжёлый взгляд на морщинки и мешки под глазами, провёл рукой по отросшей колючей бороде, поймал собственный потухший взгляд и подивился, куда делись его моложавость, живость движений и запал, некогда сверкавший искорками в глазах. Не таким его видела и любила Юля. Не таким он её любил. Вернее, он-то будет любить её любым, только полюбила бы она это усталое старое лицо, маячившее сейчас перед ним в зеркале? Нет, Игорь и сам не любит его. Он едва сдержался, чтобы не ударить с досадой по холодной гладкой поверхности, и поскорее отвернулся.       Спустился на завтрак только для того, чтобы вновь ощутить, как его воротит от пищи: один запах яичницы и сосисок вызвал тошноту и отвращение. Волкова в зале он обнаружил не сразу: тот сидел за одной из мраморных колонн и обернулся лишь на секунду, чтобы бросить на Грома короткий нечитаемый взгляд. Уже на этом этапе тому захотелось развернуться и уйти, но, пересилив себя, Игорь сел, принял тарелку из рук официантки, отломил вилкой кусок яичницы, поднёс ко рту… и опустил обратно, злобно гипнотизируя ненавистный желток. Борьба продолжалась несколько минут, прежде чем он признал своё поражение, завернул сосиски в салфетку и сунул их в карман, нисколько не заботясь о том, что штаны могут здорово пропахнуть. Хлебнув чая, Гром вышел из-за стола и уже зашёл за курткой, чтобы вновь отправиться в курортный парк и пробродить весь день по аллеям и узким тропкам крутых склонов, как за окном с шумом хлынул такой ливень, что пришлось перестраивать все планы, предварительно переложив сосиски в холодильник в номере. Всё утро занятый своими невесёлыми мыслями, Игорь только теперь удосужился выглянуть в окно, чтобы увидеть, как изменилась погода с прошедшего ясного вечера: над городом низко нависли тучи, низвергая на него целые водяные потоки, а ветер хлестал ими по деревьям и окнам — стихия бесновалась, на улице не было ни души.       Может, рассматривать трещины в потолочной штукатурке не так интересно, как гулять, но альтернативы достойнее Гром не нашёл. А вообще, было бы неплохо ещё немного поспать: этой ночью он будто провалился в тёмную бездну без дна и счёта времени и вынырнул из неё, как ему показалось, через минуту, но, на самом деле, было уже утро. Однако сон не шёл, а трещины заканчивались: ни один другой потолок не мог превзойти потолок в квартире Игоря до того, как там наконец навела порядок неугомонная Юля… Вдох-выдох, вдох-выдох.       И тут он вспомнил, что в санаториях, вообще-то, лечатся и что перед отъездом его пинком загнали в поликлинику как раз для оформления санаторной карты. Из всего этого следовало, что от кислородного коктейля и каких-нибудь расслабляющих жемчужных ванн его отделял всего один поход к местному врачу. Очень недурно, особенно, если учесть, что дождь зачастил до вечера: от ударов капель на лужах стали вздуваться пузыри. Из всех возможных в его положении развлечений Гром выбрал самое сомнительное, и, не теряя времени, принялся копаться в багаже в поисках с боем полученных справок.       Со всем этим добром он и появился у кабинета терапевта, выписывавшего направления на процедуры, окинул хмурым взглядом небольшую очередь и сел на самую дальнюю банкетку. Правда, минут через пять Игорь уже жалел, что принял настолько поспешное решение: он вдруг осознал, что идёт к врачу. Сам. К врачу. Неизвестно даже, что за врачу. И пусть разум шептал, что ему нечего опасаться — Рубинштейна здесь нет, никто не полезет ему в голову, — но от паранойи просто так не отделаешься. И грех смеяться над человеком, который больше не доверяет медицине. А посему, решив дать себе время и прийти перед обедом, Гром с чистой совестью поднялся и отправился обратно в номер. В одном из коридоров оздоровительного комплекса он неожиданно столкнулся с Волковым с кучей бумажек на руках и рукавом водолазки, засученным до забинтованного сгиба локтя. Тот, очевидно, тоже вознамерился насладиться всеми прелестями санаторного отдыха и, не имея карты с собой, оформлял её на месте. Они обменялись недобрыми взглядами и по стеночке обошли друг друга. Каждый отправился по своим делам — ну, или безделью, — но Игорь с каким-то удовлетворением заметил, что вчерашнее его впечатление не было ошибочным: Волков действительно выглядел неважно. Так ему и надо, если не сильнее. Было даже приятно видеть, что Разумовский и своему другу, должно быть, здорово искалечил жизнь, и живучий ублюдок проводит её остаток в страданиях… Кажется, это называется мрачным торжеством. Согласно Достоевскому, люди радуются чужим несчастьям, даже если совершенно этого не желают, — такова их натура. А Гром, тем более, желал.       К врачу он так и не сходил, и единственным его достижением за день стало вычерпать бульон и впихнуть в себя две фрикадельки из принесённого на обед супа — было бы глупо подохнуть от голода. От нечего делать Игорь лёг спать пораньше, — в отеле по соседству только начиналась дискотека, — надеясь так же провести всю ночь в забытьи, но… »…ты хочешь отомстить мне! Так сделай это! Шагни в пропасть безумия и ярости вслед за мной!»       Гром проснулся в холодном поту, ему в нос предсказуемо ударил сильный запах лекарств, и он оторопело заозирался по сторонам, чтобы выяснить, где находится. К счастью, комната оказалась не больничной платой, а всего лишь номером в небезызвестном санатории имени Кирова. Глубоко дыша, бывший полицейский откинулся на подушку, сжал кулаки до боли и часто заморгал, пытаясь избавить внутренний взор от навязчивого образа со сведёнными бровями, жёлтыми глазами и брызгами чужой крови на щеке. Сибирь. Она не снилась ему относительно давно — с прошлого месяца, если быть точным. В комнате воды не оказалось, и Игорь вышел за ней в коридор; обхватив стаканчик потными ладонями, он жадно пил. Голова немного прояснилась и начала усиленно работать. Мысли ветвились и переплетались, заводили его в тупик и заставляли возвращаться к началу.       К чему сон? Бред, просто кошмар. А если нет? Знамение?.. Или отголосок вчерашних мыслей? О чём он думал вчера?       Игорь не заметил, как добрался до кровати и снова лёг.       Разумовский-Разумовский-Разумовский… Нет, не о нём, по крайней мере пытался не…       Он ворочался с боку на бок уже целую вечность, когда, ему показалось, что внутри него, где-то в памяти, со скрипом приоткрылись закрытые доселе двери, и из них тонкой струйкой потянулись обрывки воспоминаний.       О чём он думал тогда… там? Саша… Саша говорила, что он не убийца, и никогда им не будет… Он не будет убийцей. Он не будет как Разумовский… Вот оно! Он не станет уподобляться ему! А если он не станет уподобляться, то… то что?       Мысли в голове ворочались всё тяжелее, заставляя проговаривать слова внутри черепной коробки по несколько раз. Тяжёлые створки внутренних дверей захлопнулись вновь.       Не будет как он… Не будет как он… Не будет как он… Не опустится до мести, нет-нет-нет, не опустится! Не должен… Не убьёт, никогда, ни за что не должен… убить… Не будет упиваться чужими страданиями… Чужими страданиями…       Он снова был в бреду, таком же, в каком приехал сюда. Под одеялом было жарко, но даже без него всё тело, а в особенности голова, горело. Игорь позволил себе немного расслабиться, только когда его перестало лихорадить, и он подумал, что сон больше к нему не придёт и можно будет спокойно поразмыслить. Но тот коварно подкрался, когда его уже совсем не ждали, и утянул в свою темноту. Но уж лучше ничего не видеть, чем каждую ночь смотреть кошмары, имя которым — прошлое, ускользавшее от него наяву, но возвращавшееся во снах.

***

      Гром ушёл на завтрак, ни разу не взглянув в зеркало, не только потому что не любил собственное отражение: ему было стыдно за свои клятвы в ночи перед самим собой, перед Прокопенко, перед Димой, перед Сашей, перед Юлей… Все они считали его хорошим человеком, но даже не представляли, насколько ошибались: Игорю казалось, что там, в темноте, он обманул их всех и себя заодно. Отказавшись от мести дважды: один раз в собственном сознании, второй — в реальности, — он не был уверен, что не убил бы Разумовского, предоставь ему судьба третий раз. Не потому, что причинённая им боль не притупилась, а потому, что он не доверял себе, не был уверен, что добра в нём достаточно, чтобы не расправиться с ним при случае. Столкнувшись лицом к лицу с «воскресшим» Волковым, Гром не удивился так сильно, как следовало бы ожидать, и узнай он теперь, что Сергей Разумовский тоже выжил, то не был бы поражён: его личный враг никогда для него не умирал, всегда незримо был где-то рядом, на периферии сознания, неотделимый от воспоминаний о Юле, в кошмарах. Гром больше не был одержим им, как тогда, перед воскрешением Кутха, однако и забыть не мог. Никогда не забудет. Но вот что до чужих страданий, то ничья боль пока не приносила Игорю удовольствия — хоть здесь он не солгал, хотя… подождите-ка, Волков. Нет, он всё-таки лжец, и всего хорошего, что когда-то разглядели в нём друзья, больше нет. Его любят по старой памяти, пока он скрывает свою гниль, как может, потому что эгоистично боится потерять последнее, что осталось…       Бывший полицейский вздохнул и отодвинул от себя на треть не доеденную кашу. Но он ведь уже пообещал, а значит, хотя бы попытается выполнить, не может не… Ради тех, кто верит ему и в него. Начнёт с самого малого, авось, получится…       На этот раз очередь в кабинет терапевта состояла всего из одного человека. И им был Олег Волков, будь он неладен. Игорь подавил тяжёлый вздох и досчитал в уме до пяти; очевидно, судьба решила сразу проверить его твёрдость в своих намерениях. Волков вскинулся и хмуро посмотрел на него, с профессионализмом изучив потенциального противника. Гром ответил тем же и сел за три сиденья от него, боковым зрением улавливая все чужие движения, так, на всякий случай. Воздух не трещал, но атмосфера создалась напряжённая и гнетущая. И если Олегу казалось, что всё это — игра на выбывание: кто первый не выдержит и позорно свалит — ведь Гром уступил ему в прошлый раз за столом, — то в голове последнего ускоренно крутились шестерёнки. Молча просидели минут пять. — Есть предложение, — хрипло начал бывший полицейский.       Волков с безразличным видом повернул голову, показав, что слушает. — Предлагаю перемирие на три недели. Нормальный отдых для обоих и ни слова о Разумовском.       Олег хмыкнул: «Нормальный отдых, значит… Как же!» Но предложение заманчивое, особенно если в сейфе — пистолет, а в кармане — складной нож. Знать бы ещё, что за игру затеял Гром, и вообще успокоиться можно. — Я буду отдыхать, а ты по-тихому сообщишь обо мне куда надо? — просипел Олег и взглянул собеседнику в глаза, считывая эмоции.       Тот хмыкнул и едва заметно покачал головой. — Если ты здесь не по мою душу, то и я не по твою.       Волков выгнул бровь. — Почему же не по твою? — Ни тебе, ни… Ему это не нужно. Или я ошибаюсь, просветишь? — Да, не нужен, — наконец выдохнул наёмник и отвернулся, сложив руки на груди.       Гром сделал то же самое: программа максимум на сегодня выполнена, хватит с него дипломатии.